Книга первая. Глава первая. 5

За воротами Земляного вала ухабистая дорога пошла кружить по улицам, мимо высоких и узких, в два жилья, бревенчатых изб. Везде -- кучи золы, падаль, битые горшки, сношенное тряпье, -- все выкидывалось на улицу.

Алешка, держа вожжи, шел сбоку саней, где сидели трое холопов в бумажных, набитых паклей, военных колпаках и толсто стеганных, несгибающихся войлочных кафтанах с высокими воротниками -- тегилеях. Это были ратники Василия Волкова. На кольчуги денег не хватило, одел их в тигелеи, хотя и робел, -- как бы на смотру не стали его срамить и ругать: не по верстке-де оружие показываешь, заворовался...

Василий и Михайла сидели в санях у Цыгана. Позади холопы вели коней: Васильева -- в богатом чепраке и персидском седле и Михайлова разбитого мерина, оседланного худо, плохо.

Михайла сидел, насупившись. Их обгоняло, крича и хлеща по лошадям, много дворян и детей боярских в дедовских кольчугах и латах, в новопошитых ферязях, в терликах, в турских кафтанах, -- весь уезд съезжался на Лубянскую площадь, на смотр, на земельную верстку и переверстку. Люди, все до одного, смеялись, глядя на Михайлова мерина: "Эй, ты -- на воронье кладбище ведешь? Гляди, не дойдет..." Перегоняя, жгли кнутами, -- мерин приседал... Гогот, хохот, свист...

Переехали мост через Яузу, где на крутом берегу вертелись сотни небольших мельниц. Рысью вслед за санями и обозами проехали по площади вдоль белооблезлой стены с квадратными башнями и пушками меж зубцов. В Мясницких низеньких воротах -- крик, ругань, давка, -- каждому надобно проскочить первому, бьются кулаками, летят шапки, трещат сани, лошади лезут на дыбы. Над воротами теплится неугасимая лампада перед темным ликом.

Алешку исхлестали кнутами, потерял шапку, -- как только жив остался! Выехали на Мясницкую... Вытирая кровь с носа, он глядел по сторонам: ох, ты!

Народ валом валил вдоль узкой навозной улицы. Из дощатых лавчонок перегибались, кричали купчишки, ловили за полы, с прохожих рвали шапки -- зазывали к себе. За высокими заборами -- каменные избы, красные, серебряные крутые крыши, пестрые церковные маковки. Церквей -- тысячи. И большие пятиглавые, и маленькие -- на перекрестках -- чуть в дверь человеку войти, а внутри десятерым не повернуться. В раскрытых притворах жаркие огоньки свечей. Заснувшие на коленях старухи. Косматые, страшные нищие трясут лохмотьями, хватают за ноги, гнусавя, заголяют тело в крови и дряни... Прохожим в нос безместные страшноглазые попы суют калач, кричат: "Купец, идем служить, а то -- калач закушу..." Тучи галок над церквушками...

Едва продрались за Лубянку, где толпились кучками по всей площади конные ратники. Вдали, у Никольских ворот, виднелась высокая -- трубой -- соболья шапка боярина, меховые колпаки дьяков, темные кафтаны выборных лучших людей. Оттуда худой, длинный человек с длинной бородищей кричал, махал бумагой. Тогда выезжал дворянин, богато ли, бедно ли вооруженный, один или со своими ратниками, и скакал к столу. Спешивался, кланялся низко боярину и дьякам. Они осматривали вооружение и коней, прочитывали записи, -- много ли земли ему поверстано. Спорили. Дворянин божился, рвал себя за грудь, а иные, прося, плакали, что вконец захудали на землишке и помирают голодной и озябают студеной смертью.

Так, по стародавнему обычаю, каждый год перед весенними походами происходил смотр государевых служилых людей -- дворянского ополчения.

Василий и Михайла сели верхами. Цыганову и Алешкину лошадей распрягли, посадили на них без седел двух волковских холопов, а третьему, пешему, велели сказать, что лошадь-де по дороге ногу побила. Сани бросили.

Цыган только за стремя схватился: "Куда коня-то моего угоняете? Боярин! Да милостивый!"... Василий погрозил нагайкой: "Пошуми-ка..." А когда он отъехал, Цыган изругался по-черному и по-матерному, бросил в сани хомут и дугу и лег сам, зарылся в солому с досады...

Об Алешке забыли. Он прибрал сбрую в сани. Посидел, прозяб без шапки, в худой шубейке. Что ж -- дело мужицкое, надо терпеть. И вдруг потянул носом сытный дух. Мимо шел посадский в заячьей шапке, пухлый мужик с маленькими глазами. На животе у него, в лотке под ветошью дымились подовые пироги. "Дьявол!" -- покосился на Алешку, приоткрыл с угла ветошь, -- "румяные, горячие!" Духом поволокло Алешку к пирогам:

-- Почем, дяденька?

-- Полденьги пара. Язык проглотишь.

У Алешки за щекой находились полденьги -- полушка, -- когда уходил в холопы, подарила мамка на горькое счастье. И жалко денег, и живот разворачивает.

-- Давай, что ли, -- грубо сказал Алешка. Купил пироги и поел. Сроду такого не ел. А когда вернулся к саням -- ни кнута, ни дуги, ни хомута со шлеей нет, -- унесли. Кинулся к Цыгану, -- тот из-под соломы обругал. У Алешки отнялись ноги, в голове -- пустой звон. Сел было на отвод саней -- плакать. Сорвался, стал кидаться к прохожим: "Вора не видали?.." Смеются. Что делать? Побежал через площадь искать боярина.

Волков сидел на коне, подбоченясь, -- в медной шапке, на груди и на брюхе морозом заиндевели железные, пластинами, латы. Василия не узнать -- орел. Позади -- верхами -- два холопа, как бочки, в тегилеях, на плечах -- рогатины. Сами понимали: ну и вояки! глупее глупого. Ухмылялись.

Растирая слезы, гнусавя до жалости, Алешка стал сказывать про беду.

-- Сам виноват! -- крикнул Василий, -- отец выпорет. А сбрую отец новую не справит, -- я его выпорю. Пошел, не вертись перед конем!

Тут его выкрикнул длинный дьяк, махая бумагой. Волков с места вскачь, и за ним холопы, колотя лошаденок лаптями, побежали к Никольским воротам, где у стола, в горлатной шапке и в двух шубах -- бархатной и поверх -- нагольной, бараньей, -- сидел страшный князь Федор Юрьевич Ромодановский.

Что ж теперь делать-то? Ни шапки, ни сбруи... Алешка тихо голосил, бредя по площади. Его окликнул, схватил за плечо Михайла Тыртов, нагнулся с коня.

-- Алешка, -- сказал, и у самого -- слезы, и губы трясутся, -- Алешка, для Бога беги к Тверским воротам, -- спросишь, где двор Данилы Меньшикова, конюха. Войдешь, и Даниле кланяйся три раза в землю... Скажи -- Михайла, мол, бьет челом... Конь, мол, у него заплошал... Стыдно, мол... Дал бы он мне на день какого ни на есть коня -- показаться. Запомнишь? Скажи -- я отслужу... За коня мне хоть человека зарезать... Плачь, проси...

-- Просить буду, а он откажет? -- спросил Алешка.

-- В землю по плечи тебя вобью! -- Михайла выкатил глаза, раздул ноздри.

Без памяти Алешка кинулся бежать, куда было сказано.

Михайла промерз в седле, не евши весь день... Солнце клонилось в морозную мглу. Синел снег. Звонче скрипели конские копыта. Находили сумерки, и по всей Москве на звонницах и колокольнях начали звонить к вечерне. Мимо проехал шагом Василий Волков, хмуро опустив голову. Алешка все не шел. Он так и не пришел совсем.