Книга первая. Глава третья. 4

Алексашка Меньшиков, как попал в ту ночь к Петру в опочивальню, так и остался. Ловок был, бес, проворен, угадывал мысли: только кудри отлетали, -- повернется, кинется, и -- сделано. Непонятно, когда спал, -- проведет ладонью по роже и, как вымытый, -- веселый, ясноглазый, смешливый. Ростом почти с Петра, но шире в плечах, тонок в поясе. Куда Петр, туда и он. Бить ли на барабане, стрелять из мушкета, рубить саблей хворостину -- ему нипочем. Начнет потешать -- умора; как медведь полез в дупло за медом, да напоролся на пчел, или как поп пугает купчиху, чтоб позвала служить обедню, или как поругались два заики... Петр от смеха плакал, глядя -- ну, прямо -- влюбленно на Алексашку. Поначалу все думали, что быть ему царским шутом. Но он метил выше: все -- шуточки, прибауточки, но иной раз соберутся генералы, инженеры, думают, как сделать то-то или то-то, уставятся в планы, Петр от нетерпения грызет заусенцы, -- Алексашка уже тянется из-за чьего-нибудь плеча и -- скороговоркой, чтобы не прогнали:

-- Так это же надо вот как делать -- проще простого.

-- О-о-о-о-о-о! -- скажут генералы.

У Петра вспыхнут глаза.

-- Верно!

Раздобыть ли надо чего-нибудь, -- Алексашка брал денег и верхом летел в Москву, через плетни, огороды, и доставал нужное, как из-под земли. Потом, подавая Никите Зотову (ведающему Потешным приказом) счетик, -- степенно вздыхал, пошмыгивая, помаргивая: "Уж что-что, а уж тут на грош обману нет..."

-- Алексашка, Алексашка, -- качал головой Зотов, -- да видано ли сие, чтоб за еловые жерди плачено по три алтына? Им красная цена -- алтын... Ах, Алексашка...

-- Не наспех, так и -- алтын, а тут -- дорого, что наспех. Быстро я с жердями обернулся, вот что дорого, -- чтобы Петра Алексеевича нам не томить...

-- Ох, повесят тебя когда-нибудь за твое воровство.

-- Господи, да что вы, за что напрасно обижаете, Никита Моисеич... -- отвернув морду, нашмыгав слезы из синих глаз, Алексашка говорил такие жалостные слова.

Зотов, бывало, махнет на него пером:

-- Ну, ладно, иди... На этот раз поверю, -- смотри-и...

Алексашку произвели в денщики. Лефорт похваливал его Петру: "Мальчишка пойдет далеко, предан, как пес, умен, как бес". Алексашка постоянно бегал к Лефорту в слободу и ни разу не возвращался без подарка. Подарки он любил жадно, -- чем бы ни одаривали. Носил Лефортовы кафтаны и шляпы. Первый из русских заказал в слободе парик -- огромный, рыжий, как огонь, -- надевал его по праздникам. Брил губу и щеки, пудрился. Кое-кто из челяди начал уже величать его Александром Данилычем.

Однажды он привел к Петру степенного юношу, одетого в чистую рубашку, новые лапти, холщовые портяночки:

-- Мин херц [ То есть: mein Herz ( нем .) -- мое сердце ] (так Алексашка часто называл теперь Петра), прикажи показать ему барабанную ловкость... Алеша, бери барабан...

Не спеша положил Алешка Бровкин шапку, принял со стола барабан, посмотрел на потолок скучным взором и ударил, раскатился горохом, -- выбил сбор, зорю, походный марш, "бегом, коли, руби, ура", и чесанул плясовую, -- ух ты! Стоял, как истукан, одни кисти рук да палочки летали -- даже не видно.

Петр кинулся к нему, схватил за уши, удивясь, глядел в глаза, несколько раз поцеловал.

-- В первую роту барабанщиком!..

Так и в батальоне оказалась у Алексашки своя рука. Когда дни стали коротки, гололедицей сковало землю, из низких туч посыпало крупой, -- начались в слободе балы и пивные вечера с музыкой. Через Алексашку иноземцы передавали приглашения царю Петру: на красивой бумаге в рамке из столбов и виноградных лоз, -- пузатый голый мужик сидит на бочке, сверху -- голый младенец стреляет из лука, снизу -- старец положил около себя косу. Посредине золотыми чернилами вирши:

"С сердечным поклоном зовем вас на кружку пива и танцы", а если прочесть одни заглавные буквы -- выходило "герр Петер".

Только смеркалось, Алексашка подавал к крыльцу тележку об один конь (верхом Петр ездить не любил, слишком был длинен). Вдвоем они закатывались на Кукуй. Алексашка по дороге говорил:

-- Давеча забегал в аустерию, мин херц, -- заказать полпива, как вы приказали, -- видел Анну Ивановну... Обещалась сегодня быть беспременно...

Петр, шмыгнув носом, молчал. Страшная сила тянула его на эти вечера. Кованые колеса громыхали по обледенелым колеям, в тьме не разглядеть дороги, на плотине воют голые сучья. И вот -- приветливые огоньки. Алексашка, всматриваясь, говорил: "Левей, левей, мин херц, заворачивай в проулок, здесь не проедем..." Теплый свет льется из низких голландских окон. За бутылочными стеклами видны огромные парики. Голые плечи у женщин. Музыка. Кружатся пары. Трехсвечные с зерцалом подсвечники на стенах отбрасывают смешные тени.

Петр входил не просто, -- всегда как-нибудь особенно выкатив глаза: длинный, без румянца, сжав маленький рот, вдруг появлялся на пороге... Дрожащими ноздрями втягивал сладкие женские духи, приятные запахи трубочного табаку и пива.

-- Петер! -- громко вскрикивал хозяин. Гости вскакивали, шли с добродушно протянутыми руками, дамы приседали перед странным юношей -- царем варваров, показывая в низком книксене пышные груди, высоко подтянутые жесткими корсетами. Все знали, что на первый контрданс Петр пригласит Анхен Монс. Каждый раз она вспыхивала от радостной неожиданности. Анхен хорошела с каждым днем. Девушка была в самой поре. Петр уже много знал по-немецки и по-голландски, и она со вниманием слушала его отрывочные, всегда торопливые рассказы и умненько вставляла слова.

Когда, звякнув огромными шпорами, приглашал ее какой-нибудь молодец-мушкетер, -- на Петра находила туча, он сутулился на табуретке, искоса следя, как разлетаются юбки беззаботно танцующей Анхен, повертывается русая головка, клонится к мушкетеру шея, перехваченная бархоткой с золотым сердечком.

У него громко болело сердце -- так желанна, недоступно соблазнительна была она.

Алексашка танцевал с почтенными дамами, кои за возрастом праздно сидели у стен, -- трудился до седьмого пота, красавец. Часам к десяти молодежь уходила, исчезала и Анхен. Знатные гости садились ужинать кровяными колбасами, свиными головами с фаршем, удивительными земляными яблоками, чудной сладости и сытости, под названием -- картофель... Петр много ел, пил пиво, -- стряхнув любовное оцепенение, грыз редьку, курил табак. Под утро Алексашка подсаживал его в таратайку. Снова свистел ледяной ветер в непроглядных полях.

-- Была бы у меня мельница на слободе али кожевенное заведение, как у Тиммермана... Вот бы... -- говорил Петр, хватаясь за железо тележки.

-- Тоже -- чему позавидовали... Держитесь крепче -- канава.

-- Дурак... Видел, как живут? Лучше нашего...

-- И вы бы тогда женились...

-- Молчи, в зубы дам...

-- Погоди-ка... опять сбились...

-- Завтра маменьке отвечай... В мыльню иди, исповедуйся, причащайся, -- опоганился... Завтра в Москву ехать, -- мне это хуже не знаю чего... Бармы надевай, полдня служба, полдня сиди на троне с братцем -- ниже Соньки... У Ванечки-брата из носу воняет. Морды эти боярские, сонные, -- так бы сапогом в них и пхнул... Молчи, терпи... Царь! Они меня зарежут, я знаю...

-- Да зря вы, чай, так-то думаете, -- спьяну.

-- Сонька -- подколодная змея... Милославские -- саранча алчная... Их сабли, колья не забуду... С крыльца меня скинуть хотели, да народ страшно закричал... Помнишь?

-- Помню!

-- Васька Голицын одно войско в степи погубил, велено в другой раз идти на Крым... Сонька, Милославские дождаться не могут, когда он с войсками вернется... У них сто тысяч... Укажут им на меня, ударят в набат...

-- В Прешпурге отсидимся...

-- Они меня уж раз ядом травили... С ножом подсылали. -- Петр вскочил, озираясь. Тьма, ни огонька. Алексашка схватил его за пояс, усадил. -- Проклятые, проклятые!

-- Тпру... Вот она где -- плотина. -- Алексашка хлестнул вожжами. Свистели ветлы. Добрый конь вынес на крутой берег. Показались огоньки Преображенского. -- Стрельцов, мин херц, ныне по набату не поднимешь, эти времена прошли, спроси кого хочешь, спроси Алешку Бровкина, он в слободах бывает... Они сестрицей вашей тоже не слишком довольны...

-- Брошу вас всех к черту, убегу в Голландию, лучше я часовым мастером стану...

Алексашка свистнул.

-- И не видать Анны Ивановны, как ушей.

Петр нагнулся к коленям. Вдруг кашлянул и засмеялся.

Весело загоготал Алексашка, стегнул по лошади.

-- Скоро вас мамаша женит... Женатый человек, -- известно, -- на своих ногах стоит... Недолго еще, потерпите... Эх, одна беда, что она -- немка, лютеранка... А то бы чего проще, лучше... А?..

Петр придвинулся к нему, с дрожащими от мороза губами силился разглядеть в темноте Алексашкины глаза...

-- А почему нельзя?

-- Ну, -- захотел! Анну Ивановну-то в царицы? Жди тогда набата...