Книга первая. Глава вторая. 6

-- Сонюшка, здравствуй, свет мой...

Она, не отвечая, подняла хмурое лицо, пристально зелеными мужичьими глазами глядела на Василия Васильевича. Он в недоумении остановился, не дойдя до кровати.

-- Беда какая-нибудь? -- государыня...

Этой зимой Софья тайно вытравила плод. Пополневшее лицо ее, с сильными мускулами с боков рта, не играло уже прежним румянцем, -- заботы, думы, тревоги легли на нем брезгливым выражением. Одевалась она пышно, все еще по-девичьи, но повадка ее была женская, дородная, уверенная. Ее мучила нужда скрывать любовь к Василию Васильевичу. Хотя об этом знали все до черной девки-судомойки и за последнее время вместо грешного и стыдного названия -- любовник -- нашлось иноземное приличное слово -- галант, -- все же отравно, нехорошо было, -- без закона, не венчанной, не крученной, -- отдавать возлюбленному свое уже немолодое тело. Вот по этой бы весне со всей женской силой и сладкой мукой родила бы она... Люди заставили травить плод... Да и любовь ее к Василию Васильевичу была непокойная, не в меру лет: хорошо так любить семнадцатилетней девчонке, -- с вечной тревогой, прячась, думая неотстанно, горя по ночам в постели. А иной раз и ненависть клубком подпирала горло, -- ведь от него была вся мука, от него был затравленный плод... А ему -- хоть бы что: утерся, да и в сторону...

Сидя в кровати, -- широкая, с недостающими до полу ногами, горячо влажная под тяжелым платьем, -- Софья неприветливо оглянула Василия Васильевича.

-- Смешно вырядился, -- проговорила она, -- что же это на тебе -- французское? Кабы не штаны, так совсем бабье платье... Смеяться будут... (Она отвернулась, подавила вздох.) Да, беда, беда, батюшка мой... Радоваться нам мало чему...

За последнее время Софья все чаще приезжала к нему мрачная, с недоговоренными мыслями. Василий Васильевич знал, что близкие к ней две бабы-шутихи, весь день шныряя по закоулкам дворца, выслушивают боярские речи и шепоты и, как Софье отходить ко сну, докладывают ей обо всем.

-- Пустое, государыня, -- сказал Василий Васильевич, -- мало ли о чем люди болтают, не горюй, брось...

-- Бросить? -- Она ногтями застучала по столбику кровати, зубы у нее понемногу зло открылись. -- А знаешь -- о чем в Москве говорят! Править, мол, царством мы слабы... Великих делов от нас не видно...

Василий Васильевич потрогал пальцем усы, пожал плечом. Софья покосилась на него: ох, красив, ох, мука моя... Да -- слаб, жилы -- женские... В кружева вырядился...

-- Так-то, батюшка мой... Книги ты читать горазд и писать горазд, мысли светлые, -- знаю сама... А вчера после вечерни дядюшка Иван Михайлович про тебя говорил: "Читал, мол, мне Василий Васильевич из тетради про смердов, про мужиков, -- подивился я: уж здоров ли головкой князюшка-то?" И бояре смеялись.

Как девушка, вспыхнул Василий Васильевич, из-под длинных ресниц метнул лазоревыми глазами.

-- Не для их ума писано!

-- Да уж какие ни на есть, -- умнее слуг нам не дадено... Сама терплю: мне бы вот охота плясать, как польская королева пляшет, или на соколиную охоту выезжать на коне, сидя бочком в длинной юбке. Молчу же... Ничего не могу, -- скажут: еретичка. Патриарх и так уж мне руку сует как лопату.

-- Живем среди монстров, -- пошептал Василий Васильевич.

-- Вот что тебе скажу, батюшка... Сними-ка ты кружева, чулочки, да надень епанчу походную, возьми в руки сабельку... Покажи великие дела...

-- Что?.. Опять разве были разговоры про хана?

-- У всех одно сейчас на уме -- воевать Крым... Этого не минуть, голубчик мой. Вернешься с победой, тогда делай что хочешь. Тогда ты сильнее сильных.

-- Пойми, Софья Алексеевна, -- нельзя нам воевать... На иное нужны деньги...

-- Иное будет после Крыма, -- твердо проговорила Софья. -- Я уж и грамоту заготовила: быть тебе большим воеводой. День и ночь буду тебя поминать в молитвах, все колени простою, все монастыри обойду пешая, сударь мой... Вернешься победителем, -- кто тогда слово скажет? Перестанем скрываться от стыда... Верю, верю -- Бог нам поможет против хана. -- Софья слезла с постели и глядела снизу вверх в его отвернутые глаза. -- Вася, я тебе боялась сказать... Знаешь, что еще шепчут? "В Преображенском, мол, сильный царь подрастает... А царевна, мол, только зря трет спиной горностай..." Ты мои думы пожалей... Я нехорошее думаю. -- Она схватила в горячие ладони его задрожавшую руку. -- Ему уж пятнадцатый годок пошел. Вытянулся с коломенскую версту. Прислал указ -- вербовать всех конюхов и сокольничих в потешные. А сабли да мушкеты у них ведь из железа... Вася, спаси меня от греха... В уши мне бормочут, бормочут про Димитрия, про Углич... Чай, грех ведь это? (Василий Васильевич выдернул руку из ее рук. Софья медленно, жалобно улыбнулась.) И то, я говорю, грех и думать о таких делах... То в старину было... Вся Европа узнает про твои подвиги. Тогда его бояться уж нечего, пусть балуется...

-- Нельзя нам воевать! -- с горечью воскликнул Василий Васильевич. -- Войска доброго нет, денег нет... Великие прожекты! -- эх, все попусту! Кому их оценить, кому понять? Господи, хоть бы три, хоть бы два только года без войны...

Он безнадежно махнул кружевной манжетой... Говорить, убеждать, сопротивляться -- все равно -- было без пользы.