Книга первая. Глава вторая. 2

В сумерках по улице вдоль заборов бежал Алексашка. Сердце резало, пот застилал глаза. Пылающая вдалеке изба мрачно озаряла лужи в колеях. Шагах в двадцати от Алексашки, бухая сапогами, бежал пьяный Данила Меньшиков. Не плеть на этот раз была в руке у него, -- сверкал кривой нож. "Остановись! -- вскрикивал Данила страшным голосом, -- убью!.." Алешка давно остался позади, где-то залез на дерево.

Больше года Алексашка не видел отца, и вот -- встретил у разбитого и подожженного кабака, и Данила сразу погнался за сыном. Все это время Алексашка с Алешкой жили хотя и впроголодь, но весело. В слободах мальчиков знали хорошо, приветливо пускали ночевать. Лето они прошатались кругом Москвы по рощам и речкам. Ловили певчих птиц, продавали их купцам. Воровали из огородов ягоды и овощи. Все думали -- поймать и обучить ломаться медведя, но зверь легко в руки не давался. Удили рыбу.

Однажды, закинув удочку в тихую и светлую Яузу, что вытекала из дремучих лесов Лосинова острова, увидели они на другом берегу мальчика, сидевшего, подперев подбородок. Одет он был чудно -- в белых чулках и в зеленом нерусском кафтанчике с красными отворотами и ясными пуговицами. Невдалеке, на пригорке, из-за липовых кущ поднимались гребнистые кровли Преображенского дворца. Когда-то он весь был виден, отражался в реке, нарядный и пестрый, -- теперь зарос листвой, приходил в запустение.

У ворот и по лугу бегали женщины, крича кого-то, -- должно быть, искали мальчика. Но он, сердито сидя за лопухами, и ухом не вел. Алексашка плюнул на червя и крикнул через реку:

-- Эй, нашу рыбу пугать... Смотри, портки снимем, переплывем -- мы тебя...

Мальчик только шмыгнул. Алексашка опять:

-- Ты кто, чей? Мальчик...

-- А вот велю тебе голову отрубить, -- проговорил мальчик глуховатым голосом, -- тогда узнаешь...

Сейчас же Алешка шепнул Алексашке:

-- Что ты, ведь это царь, -- и бросил удилище, чтобы бежать без оглядки. У Алексашки в синих глазах засветилось баловство.

-- Погоди, убежим, успеем. -- Закинул, удочку, смеясь стал глядеть на мальчика. -- Очень тебя испугались, отрубил голову один такой... А чего ты сидишь? Тебя ищут...

-- Сижу, от баб прячусь.

-- Я смотрю, -- ты не наш ли царь. А?

Мальчик ответил не сразу, -- видимо, удивился, что говорят смело.

-- Ну -- царь. А тебе что?

-- Как что... А вот ты взял бы да и принес нам сахарных пряников. (Петр глядел на Алексашку пристально, не улыбаясь.) Ей-Богу, сбегай, принесешь -- одну хитрость тебе покажу. -- Алексашка снял шапку, из-за подкладки вытащил иглу. -- Гляди -- игла али нет?.. Хочешь -- иглу сквозь щеку протащу с ниткой, и ничего не будет...

-- Врешь? -- спросил Петр.

-- Вот перекрещусь. А хочешь -- ногой перекрещусь? -- Алексашка живо присел, схватил босую ногу и ногой перекрестился. Петр удивился еще больше.

-- Еще бы тебе царь бегал за пряниками, -- ворчливо сказал он. -- А за деньги иглу протащишь?

-- За серебряную деньгу три раза протащу, и ничего не будет.

-- Врешь? -- Петр начал мигать от любопытства. Привстал, поглядел из-за лопухов в сторону дворца, где все еще суетились, звали, аукали его какие-то женщины, и побежал с той стороны по берегу к мосткам.

Дойдя до конца мостков, он очутился шагах в трех от Алексашки. Над водой трещали синие стрекозы. Отражались облака и разбитая молнией плакучая ива. Стоя под ивой, Алексашка показал Петру хитрость -- три раза протащил сквозь щеку иглу с черной ниткой, -- и ничего не было: ни капли крови, только три грязных пятнышка на щеке. Петр глядел совиными глазами.

-- Дай-ка иглу, -- сказал нетерпеливо.

-- А ты что же -- деньги-то?

-- На!..

Алексашка на лету подхватил брошенный рубль. Петр, взяв у него иглу, начал протаскивать ее сквозь щеку. Проткнул, протащил и засмеялся, закидывая кудрявую голову: "Не хуже тебя, не хуже тебя!" Забыв о мальчиках, побежал к дворцу, -- должно быть, учить бояр протаскивать иголки.

Рубль был новенький, -- на одной стороне -- двуглавый орел, на другой -- правительница Софья. Сроду Алексашка с Алешкой столько не наживали. С тех пор они повадились ходить на берег Яузы, но Петра видали только издали. То он катался на карликовой лошадке, и позади скакали верхом толстые дядьки, то шагал с барабаном впереди ребят, одетых в немецкие кафтаны с деревянными мушкетами, и опять те же дядьки суетились около, размахивая руками.

-- Пустяками занимается, -- говорил Алексашка, сидя под разбитой ивой.

В конце лета он ухитрился все-таки купить у цыган за полтинник худого, с горбом, как у свиньи, медвежонка. Алешка стал его водить за кольцо. Алексашка пел, плясал, боролся с медведем. Но настала осень, от дождей взмесило грязь по колено на московских улицах и площадях. Плясать негде. В избы со зверем не пускают. Да и медведь до того жрал много, -- все проедал, да и еще норовил завалиться спать на зиму. Пришлось его продать с убытком. Зимой Алешка, одевшись как можно жалостнее, просил милостыню. Алексашка на церковных площадях трясся, по пояс голый, на морозе, -- будто немой, параличный, -- много выжаливал денег. Бога гневить нечего, -- зиму прожили неплохо.

И опять -- просохла земля, зазеленели рощи, запели птицы. Дела по горло: на утренней заре в туманной реке ловить рыбу, днем -- шататься по базарам, вечером -- в рощу -- ставить силки. Алексашке много раз говорили люди: "Смотри, тебя отец по Москве давно ищет, грозится убить". Алексашка только сплевывал сквозь зубы на три сажени. И нежданно-негаданно -- наскочил...

Всю старую Басманную пробежал Алексашка, -- начало сводить ноги. Больше уже не оглядывался, -- слышал: все ближе за спиной топали сапожищи, со свистом дышал Данила. Ну -- конец! "Карауууул!" -- пискливо закричал Алексашка...

В это время из проулка на Разгуляй, где стоял известный кабак, вывернула, покачиваясь, высокая карета. Два коня, запряженные гусем, шли крупной рысью. На переднем сидел верхом немец в чулках и широкополой шляпе. Алексашка сейчас же вильнул к задним колесам, повис на оси, вскарабкался на запятки кареты. Увидев это, Данила заревел: "Стой!" Но немец наотмашь стегнул его кнутом, и Данила, задыхаясь руганью, упал в грязь. Карета проехала.

Алексашка отдыхивался, сидя на запятках, -- надо было уехать как можно дальше от этого места. За Покровскими воротами карета свернула на гладкую дорогу, пошла быстрее и скоро подъехала к высокому частоколу. От ворот отделился иноземный человек, спросил что-то. Из кареты высунулась голова, как у попа, -- с длинными кудрями, но лицо -- бритое. "Франц Лефорт", -- ответила голова. Ворота раскрылись, и Алексашка очутился на Кукуе, в Немецкой слободе. Колеса шуршали по песку. Приветливый свет из окошек небольших домов падал на низенькие ограды, на подстриженные деревца, на стеклянные шары, стоявшие на столбах среди песчаных дорожек. В огородах перед домиками белели и чудно пахли цветы. Кое-где на лавках и на крылечках сидели немцы в вязаных колпаках, держали длинные трубки.

"Мать честная, вот живут чисто", -- подумал Алексашка, вертя головой сзади кареты. В глазах зарябили огоньки. Проехали мимо четырехугольного пруда, -- по краям его стояли круглые деревца в зеленых кадках, и между ними горели плошки, освещая несколько лодок, где, задрав верхние юбки, чтобы не мять их, сидели женщины с голыми по локоть руками, с открытой грудью, в шляпах с перьями, смеялись и пели. Здесь же, под ветряной мельницей, у освещенной двери аустерии, или по-нашему -- кабака, плясали, сцепившись парами, девки с мужиками.

Повсюду ходили мушкетеры, -- в Кремле суровые и молчаливые, здесь -- в расстегнутых кафтанах, без оружия, под руку друг с другом, распевали песни, хохотали -- без злобы, мирно. Все было мирное здесь, приветливое: будто и не на земле, -- глаза впору протереть...

Вдруг въехали на широкий двор, посреди его из круглого озерца била вода. В глубине виднелся выкрашенный под кирпич дом с прилепленными к нему белыми столбами. Карета остановилась. Человек с длинными волосами вылез из нее и увидел соскочившего с запяток Алексашку.

-- Ты кто, ты зачем, ты откуда здесь? -- спросил он, смешно выговаривая слова. -- Я тебя спрашиваю, мальчик. Ты -- вор?

-- Это я -- вор? Тогда бей меня до смерти, если вор. -- Алексашка весело глядел ему в бритое лицо со вздернутым носом и маленьким улыбающимся ртом. -- Видел, как на Разгуляе отец бежал за мной с ножом?

-- А! Да, видел... Я засмеялся: большой за маленьким...

-- Отец меня все равно зарежет... Возьми, пожалуйста, меня на службу... Дяденька...

-- На службу? А что ты умеешь делать?

-- Все умею... Первое -- петь, какие хошь, песни. На дудках играю, на рожках, на ложках. Смешить могу, -- сколько раз люди лопались, вот как насмешу. Плясать -- на заре начну, на заре кончу, и не вспотею... Что мне скажешь, то и могу...

Франц Лефорт взял Алексашку за острый подбородок. Мальчик, видимо, ему понравился.

-- О, ты изрядный мальчик... Возьмешь мыла и вымоешься, ибо ты грязный... И тогда я тебе дам платье... Ты будешь служить... Но если будешь воровать...

-- Этим не занимаемся, у нас, чай, ум-то есть али нет, -- сказал Алексашка так уверенно, что Франц Лефорт поверил. Крикнув конюху что-то про Алексашку, он пошел к дому, насвистывая, выворачивая ступни ног и на ходу будто подплясывая, должно быть оттого, что неподалеку на озерце играла музыка и задорно визжали немки.