Книга первая. Глава первая. 18

-- Убьют ведь, убьют... Что делать, Артамон Сергеевич?..

-- Бог милостив, царица. Выйду, поговорю с ними... Эй, послали за патриархом? Да бегите еще кто-нибудь...

-- Артамон Сергеевич, это они, они, враги мои... Языков сам видел: двое Милославских, переодетые, со стрельцами...

-- Твое дело женское -- молись, царица...

-- Идет, идет! -- закричали из сеней. Вонзая в дубовый пол острие посоха, вошел патриарх Иоаким. Исступленные, в темных впадинах, глаза его устремились на низенькие окна под сводами. С той стороны к цветным стеклышкам прильнули головы стрельцов, взлезших на лестницы. Патриарх поднял сухую руку и погрозил. Головы отшатнулись.

Наталья Кирилловна кинулась к патриарху. Ее полное лицо было бело, как белый плат, под чернолисьей шапочкой. Уцепилась за его ледяную руку, часто целуя, лепетала:

-- Спаси, спаси, владыко...

-- Владыко, дела плохие, -- сурово сказал Артамон Сергеевич. Патриарх повернул к нему расширенные зрачки. Матвеев мотнул квадратной пего-серой бородой. -- Заговор, прямой бунт... Сами не знают, что кричат...

Похожий на икону древнего письма, орлиноглазый, тонконосый, Матвеев был спокоен: видал много всякого за долгую жизнь, не раз был близ смерти. Одно чувство осталось у него -- гордое властолюбие... Сдерживая гнев, трепетавший в стариковских веках, сказал:

-- Лишь бы из Кремля их удалить, а там расправимся...

За окнами жгуче раздавались удары и крики. По палате из двери в дверь пробежал на цыпочках тот, кого стрельцы и бояре ненавидели хуже сатаны, -- красавец и щеголь, двадцатичетырехлетний и уже боярин, брат царицы, Иван Кириллович Нарышкин, -- говорили, что будто бы уж примерял на голову царский венец. Черные усики его казались наклеенными на позеленевшем лице: словно он видел завтрашние пытки и страшную смерть свою на лобном месте. Размахивая польскими рукавами, крикнул:

-- Софья пожаловала! -- и скрылся за дверью. За ним вслед проковылял на кривых ногах карлик, ростом с дитятю. Держась за шутовской колпак, плакал всем морщинистым лицом, тоже будто чуя, что завтра предаст своего господина.

В палату быстро вошли Софья, Василий Васильевич Голицын и Хованский. Щеки у Софьи были густо нарумянены. Вся -- в золотой парче, в высоком жемчужном венце. Приложив к груди руки, низко поклонилась царице и патриарху. Наталья Кирилловна отшатнулась от нее, как от змеи, замигала глазами, -- смолчала.

-- Народ гневается, знать, есть за что, -- сказала Софья громко, -- ты бы с братьями вышла к народу, царица... Они Бог знает что кричат, будто детей убили... Уговори, посули им милости, -- того гляди, во дворец ворвутся...

Говорила, а белые зубы ее постукивали, зеленые глаза мерцали радостным возбуждением. Матвеев шагнул к ней.

-- Не время сводить бабьи счеты...

-- Тогда выдь ты к ним...

-- Смерти не боюсь, Софья Алексеевна...

-- Не спорьте, -- сказал патриарх, стукнув посохом. -- Покажите им детей, Ивана и Петра...

-- Нет! -- крикнула Наталья Кирилловна, хватаясь за виски. -- Владыко, не позволю... Боюсь...

-- Вынесите детей на Красное крыльцо, -- повторил патриарх.