Книга третья. Глава пятая. 1

Гаврила Бровкин без отдыха скакал в Москву с царской подорожной, на перекладной тройке, в короткой телеге на железном ходу. Он вез государеву почту и поручение князю-кесарю -- торопить доставки в Питербург всякого железного изделья. С ним ехал Андрей Голиков. Велено было в дороге не мешкать. Какое там мешкать! На сто сажен впереди тройки летело Гаврилино нетерпеливое сердце. Доскакивая до очередного яма -- или, как иначе стали говорить, почтового двора, -- Гаврила, весь в пылище, взбегал на крыльцо и колотил в дверь рукоятью плетки: "Комиссар! -- кричал, вращая глазами, -- сей час -- тройку!" -- и надвигался на заспанного земского целовальника, у которого одна лишь шляпа с галунами была признаком комиссарства, -- за жарким временем бывал он бос, в одних исподних и в длинной рубахе распояской. "Ковш квасу, и, покуда допью, чтоб заложена была..."

Андрей Голиков также находился в восторженном воспарении. Стиснув зубы, вцепясь в обод телеги, чтобы не свалиться, не убиться, с волосами, отдутыми за спину, с носом, выставленным, как у кулика, он будто в первый раз раскрыл глаза и глядел на плывущие навстречу леса, дышащие смолистым теплом, на окаймленные ядовито яркой зеленью круглые болотные озера, отражающие небо и летние тучки, на извилистые речонки, откуда -- с черной воды -- поднимались стаи всякой дичи, когда колеса громыхали по мосту. О дальнем, нескончаемом пути тоскливо заливался колокольчик под качающейся дугой. Ямщик гнал и гнал тройку, чувствуя сутулой спиной бешеного седока с плеткой.

Редко попадались деревни, ветхие, малолюдные, с убогими избами, где вместо окошек -- дыра в две ладони, затянутая пузырем, да закопченная дымом щель над низенькой дверью, да под расщепленной ивой -- голубок с иконкой, чтобы было все-таки перед чем хоть Бога-то помянуть в такой глуши. В иной деревеньке осталось два, три двора жилых, -- в остальных просели худые крыши, завалились ворота, кругом заросло крапивой. А людей -- поди ищи в непролазных лесах, на чертовых кулижках на севере по Двине или Выгу, или -- убежали за Урал или на нижний Дон.

-- Ах, деревни-то какие бедные, ах, живут как бедно, -- шептал Голиков и от сострадания прикладывал узкую ладонь к щеке. Гаврила отвечал рассудительно:

-- Людей мало, а царство -- проехать по краю -- десяти лет не хватит, оттого и беднота: с каждого спрашивают много. Вот, был я во Франции... Батюшки! -- мужиков ветром шатает, едят траву с кислым вином и то не все... А выезжает на охоту маркиз или сам дельфин французский, дичь бьют возами... Вот там -- беднота. Но там причина другая...

Голиков не спросил, какая причина тому, что французских мужиков шатает ветром... Ум его не был просвещен, в причинах не разбирался: через глаза свои, через уши, через ноздри он пил сладкое и горькое вино жизни, и радовался, и мучился чрезмерно...

На Валдайских горах стало веселее: пошли поляны с прошлогодними стогами, с сидящим коршуном наверху, лесные дорожки, пропадающие в лиственной чаще, куда бы так и уйти, беря ягоду, и шум лесов стал другой -- мягкий, в полную грудь. И деревни -- богаче, с крепкими воротами, с изукрашенными резьбой крыльцами. Остановились у колодца поить, увидели деву лет шестнадцати с толстой косой, в берестяном кокошнике, убранном голубой бусинкой на каждом зубчике, до того миловидную -- только вылезти из телеги и поцеловать в губы. Голиков начал сдержанно вздыхать. Гаврила же, не обращая внимания на такую чепуху, как деревенская девка, сказал ей:

-- Ну, чего стоишь, вытаращилась? Видишь, у нас обод лопнул, сбегай позови кузнеца.

-- Да, ой, -- тихо вскрикнула она, бросила ведра и коромысло и побежала по мураве, мелькая розовыми пятками из-под вышитого подола холщовой рубахи. Впрочем, она кому-то чего-то сказала, и скоро пришел кузнец. Глядя на такого мужика, всякий бы удовлетворенно крякнул: ну и дюж человек! Лицо с кудрявой бородкой крепко слажено, на губах усмешка, будто он из одного снисхождения подошел к приезжим дурачкам, в грудь можно без вреда бить двухпудовой гирей, могучие руки заложены за кожаный нагрудник.

-- Обод, что ли, лопнул? -- насмешливо спросил он певучим баском. -- Оно видно -- работа московская. -- Покачивая головой, он обошел кругом телеги, заглянул под нее, взялся за задок и легко тряхнул ее вместе с седоками. -- Она вся развалилась. На этой телеге только чертям дрова возить.

Гаврила, сердясь, заспорил. Голиков восторженно глядел на кузнеца, -- изо всех чудес это было, пожалуй, самое удивительное. Ну как же было ему не тосковать по кистям и краскам, по дубовым пахучим доскам! Все, все летит мимо глаз, уходит без возврата в туманное забвение. Лишь один живописец искусством своим на белом левкасе доски останавливает безумное уничтожение.

-- Ну, а долго ты будешь с ней возиться? -- спросил Гаврила. -- У меня час дорог, скачу по царскому наказу.

-- Можно и долго возиться, а можно и коротко, -- ответил кузнец. Гаврила строго посмотрел на свою плетку, потом покосился на него:

-- Ладно... Сколько спросишь?

-- Скольку спрошу? -- кузнец засмеялся. -- Моя работа дорогая. Спросить с тебя как следует -- у тебя и деньжонок не хватит. А ведь я тебя знаю, Гаврила Иванович, ты с братом весной здесь проезжал, у меня же и ночевал. Забыл? А вот брат у тебя толковый мужик. Я и царя Пётру хорошо знаю, и он меня знает -- каждый раз в кузню заворачивает. И он тоже -- толков. Hy, что ж, поворачивайте к кузнице, чего-нибудь сделаем.

Кузница стояла на косогоре у большой дороги, низенькая, из огромных бревен, с земляной крышей, с тремя станами для ковки лошадей; кругом валялись колеса, сохи, бороны. У дверей стояли, в кожаных фартуках, с перевязанными ремешком кудрями, два его младших брата, и -- старший -- угрюмый, бородатый верзила, молотобоец. Не спеша, но споро, играючись, кузнец принялся за дело. Сам отпряг лошадей, перевернул телегу, снял колеса, вытащил железные оси. "Гляди -- обе с трещиной, -- этой бы осью энтого бы московского кузнеца по темечку..." Оси он сунул в горн, высыпал туда куль угля, крикнул младшему брату: "Ванюша, дуй бодрей. Эх, лес сечь -- не жалеть плеч!.."

И пошла у братьев работа. Гаврила, сопя трубочкой, прислонился в дверях. Голиков сел на высоком пороге. Они было спросили, не помочь ли им для скорости? Кузнец махнул рукой: "Сидите спокойно, хоть раз поглядите, какие есть валдайские кузнецы..." Ванюша раздувал мехи -- искры, треща бураном, неслись под крышу. Озаренный ими, бородатый старший брат стоял, как идол, положив руки на длинную рукоять пудового молота. Кузнец пошевеливал ось в жарко дышащем горне.

-- А зовут нас, чтоб вы знали, кличут нас Воробьевы, -- говорил он, все так же посмеиваясь в кудреватые усы. -- Мы -- кузнецы, оружейники, колокольщики... Под дугой-то у вас -- нашего литья малиновый звон... В прошлом году царь Пётра так же вот здесь сидел на пороге и все спрашивал: "Погоди, говорит, Кондратий Воробьев, стучать, ответь мне сначала, -- почему у твоих колокольчиков малиновый звон? Почему работы твоей шпажный клинок гнется, не ломается? Почему воробьевский пистолет бьет на двадцать шагов дальше и бьет без осечки?" Я ему отвечаю: ваше царское величество, Петр Алексеевич, потому у наших колокольчиков такой звон, что медь и олово мы взвешиваем на весах, как нас учили знающие люди, и льем без пузырей. А шпага наша потому гнется, не ломается, что калим ее до малинового цвета и закаливаем в конопляном масле. А пистолеты потому далеко бьют и без осечки, что родитель наш, Степан Степанович, царствие ему небесное, бивал нас, маленьких, лозой больно за каждую оплошку и приговаривал: худая работа хуже воровства... Так-то...

Клещами Кондратий выхватил ось из горна на наковальню, обмел вспыхнувшим венчиком окалину с нее и кивнул бородой старшему брату. Тот отступил на шаг и, откидываясь и падая вперед, описывая молотом круг, стал бить -- каленые брызги летели в стены. Кондратий кивнул среднему брату: "А ну, Степа..." Тот с молотом поменьше встал с другой стороны; и пошел у них стук, как в пасхальный перезвон: старший бухал молотом один раз, Степа угождал два раза, Кондратий, поворачивая железо и так и сяк, наигрывал молотком. "Стой!" -- прикрикнул он и бросил скованную ось на земляной пол. "Ванюша, поддай жару..."

-- Вот он мне, значит, и говорит, -- вытерев пот тылом ладони, продолжал кузнец: -- "Слышал ли ты, Кондратий Воробьев, про тульского кузнеца Никиту Демидова? У него сегодня на Урале и заводы свои, и рудники свои, и мужики к нему приписаны, и хоромы у него богаче моих, а ведь начал вроде тебя с пустяков... Пора бы и тебе подумать о большом деле, не век у проезжей дороги лошадей ковать... Денег нет на устройство, -- хоть и у меня туго с деньжонками, -- дам. Ставь оружейный завод в Москве, а лучше -- ставь в Питербурге... Там -- рай..." И так он мне все хорошо рассказал, -- смотрю -- смущает меня, смущает... Ох, отвечаю ему, ваше величество, Петр Алексеевич, живем мы у проезжей дороги знатно как весело... Родитель наш говаривал: "Блин -- не клин, брюхо не расколет, -- ешь сытно, спи крепко, работай дружно..." По его завету мы и поступаем... Всего у нас вдоволь. Осенью наварим браги, такой крепкой -- обруча на бочках трещат, да и выпьем твое, государь, здоровье. Нарядные рукавицы наденем, выдем на улицу -- на кулачки и позабавимся... Не хочется отсюда уходить. Так я ему ответил. А он как осерчает. "Хуже, говорит, не мог ты мне ответить, Кондратий Воробьев. Кто всем доволен да не хочет хорошее на лучшее менять, тому -- все потерять. Ах, говорит, когда же вы, дьяволы ленивые, это поймете?.." Загадал мне загадку...

Кузнец замолчал, нахмурился, потупился. Младшие братья глядели на него, им тоже, конечно, хотелось кое-что сказать по этому случаю, но -- не смели. Он покачал головой, усмехнулся про себя:

-- Так-то он всех и мутит... Ишь ты, это мы-то ленивые? А выходит, что -- ленивые. -- Он быстро обернулся к горну, где калилась вторая ось, схватил клещи и -- братьям: -- Становись!

Часа через полтора телега была готова, собрана, крепка, легка. Дева в лубяном кокошнике все время вертелась около кузницы. Кондратий наконец заметил ее:

-- Машутка! -- Она метнула косой и стала как вкопанная. -- Сбегай принеси боярам молока холодного -- испить в дорогу.

Гаврила, прищурясь на то, как она мелькает пятками, спросил:

-- Сестра? Девка завидная...

-- А -- ну ее, -- сказал кузнец. -- Замуж ее отдать -- как будто еще жалко. Дома она -- ни к чему, ни ткать, ни коров доить, ни гусей пасти. Одно -- ей, -- намять синей глины и -- баловаться, -- сделает кошку верхом на собаке или старуху с клюкой, как живую, это истинно... Налепит птиц, зверей, каких не бывает. Полна светелка этой чепухи. Пробовали выкидывать -- крик, вопли. Рукой махнули...

-- Боже мой, Боже мой, -- тихо проговорил Голиков, -- надо же поскорее посмотреть это! -- И, будто в священном ужасе, раскрыл глаза на кузнеца. Тот хлопнул себя по бокам, засмеялся. Ванюша и Степа сдержанно улыбнулись, хотя оба не прочь были также прыснуть со смеху. Дева в лубяном кокошнике принесла горшок топленого молока. Кондратий сказал ей:

-- Машка, этот человек хочет посмотреть твоих болванчиков, для чего -- не ведомо. Покажи...

Дева помертвела, горшок с молоком задрожал у нее в руках.

-- Ой, не надо, не покажу! -- поставила горшок на траву, повернулась и пошла, как сонная, -- скрылась за кузницей. Тут уже все братья начали хвататься за бока, трясти волосами... Не смеялся один Голиков, -- выставив нос, он глядел туда, где за углом кузницы скрылась дева. Гаврила сказал:

-- Ну, как же, Кондратий Степанович, все-таки будем расплачиваться?

-- Как расплачиваться? -- Кузнец вытер мокрые глаза, расправил усы и уже задумчиво погладил бородку: -- Увидишь царя Пётру -- передай ему поклон... Прибавь там от себя -- чего полагается. И скажи, -- Кондратий Воробьев просит-де на него не гневаться, глупее людей Кондратию Воробьеву не бывать... Государь ответ мой поймет...