Книга вторая. Глава пятая. 7

-- Что же ты Катерину-то не показываешь?

-- Робеет, мин херц... Так полюбила меня, привязалась, -- глаз ни на кого не поднимает... Прямо хоть женись на ней...

-- Чего же не женишься?

-- Ну, как, все-таки...

Меньшиков присел на вощеном полу у камина, отворачивая лицо, мешал горящие поленья. Ветер завывал в трубе, гремел жестяной крышей. Снегом кидало в стекла высокого окна. Колебались огоньки двух восковых свечей на столе. Петр курил, пил вино, салфеткой вытирал красное лицо, мокрые волосы. Он только что вернулся из Тулы -- с заводов -- и, не заезжая в Преображенское, -- прямо к Меньшикову, в баню. Парился часа три. В Алексашкином надушенном белье, в шелковом его кафтане, -- без шейного платка -- с открытой грудью, -- сел ужинать (велел, чтобы никого в малой столовой не было, даже слуг), расспрашивал про разные пустячные дела, посмеивался. И вдруг спросил про Катерину (с того разговора в карете о ней помянул в первый раз).

-- Жениться, Петр Алексеевич, с моим худым родишком да на пленной... Не знаю... (Копал кочергой, сыпал искрами.) Сватают мне Арсеньеву Авдотью. Род древний, из Золотой Орды... Все-таки -- покроет пироги-то мои. Постоянно у меня во дворце иностранцы, -- спрашивают первым делом, на ком женат, какой мой титл? Наши-то -- толстозадые, великородные -- им и рады нашептывать: он-де с улицы взят...

-- Правильно, -- сказал Петр. Вытерся салфеткой. Глаза у него блестели.

-- Мне бы хоть графа какого получить -- титл. -- Алексашка бросил кочергу. Загородил огонь медной сеткой, вернулся к столу. -- Метель, ужас. Тебе, мин херц, думать нечего -- ехать домой.

-- Я и не собираюсь.

Меньшиков взялся за рюмку, -- задрожала в руке. Сидел, не поднимая глаз.

-- Этот разговор не я начал, а ты его начал, -- сказал Петр. -- Поди ее позови...

Алексашка побледнел. Сильным движением поднялся. Вышел.

Петр сидел, покачивая ногой. В доме было тихо, только выла метель на больших чердаках. Петр слушал, подняв брови. Нога покачивалась, как заводная. Снова шаги, -- быстрые, сердитые. Алексашка, вернувшись, стал в открытой двери, кусал губы:

-- Сейчас -- идет.

У Петра поджались уши, -- услышал: в тишине дома, казалось, весело, беспечно летели легкие женские ноги на пристукивающих каблучках.

-- Входи, не бойся. -- Алексашка пропустил в дверь Катерину. Она чуть прищурилась, -- из темноты коридора на свет свечей. Будто спрашивая, -- взглянула на Алексашку (была ему по плечо, черноволосая, с подвижными бровями), тем же легким шагом, без робости, подошла к Петру, присела низко, взяла, как вещь, его большую руку, лежавшую на столе, поцеловала. Он почувствовал теплоту ее губ и холодок ровных белых зубов. Заложила руки под белый передничек, -- остановилась перед креслом Петра. Под ее юбками ноги, так легко принесшие ее сюда, были слегка расставлены. Глядела в глаза ясно, весело.

-- Садись, Катерина.

Она ответила по-русски -- ломано, но таким приятным голосом, -- ему сразу стало тепло от камина, уютно от завывания ветра, разжались уши, бросил мотать ногой. Она ответила:

-- Сяду, спасибо. -- Сейчас же присела на кончик стула, все еще держа руки на животе под передником.

-- Вино пьешь?

-- Пью, спасибо.

-- Живешь не плохо в неволе-то?

-- Не плохо, спасибо...

Алексашка хмуро подошел, налил всем троим вина:

-- Что заладила одно: спасибо да спасибо. Расскажи чего-нибудь.

-- Как я буду говорить, -- они не простой человек.

Она выпростала руки из-под передничка, взяла рюмку, быстроглазо улыбнулась Петру:

-- Они сами знают -- какой начать разговор...

Петр засмеялся. Давно так по-доброму не смеялся. Начал спрашивать Катерину -- откуда она, где жила, как попала в плен? Отвечая, она глубже уселась на стуле, положила голые локти на скатерть, -- блестели ее темные глаза, как шелк блестели ее черные кудри, падающие двумя прядями на легко дышащую грудь. И казалось, -- так же легко, как только что здесь по лестницам, она пробежала через все невзгоды своей коротенькой жизни...

Алексашка все доливал в рюмки. Положил еще поленьев в камин. По-полуночному выла вьюга. Петр потянулся, сморщив короткий нос, -- поглядел на Катерину:

-- Ну, что же -- спать, что ли? Я пойду... Катюша, возьми свечу, посвети мне...

...................................

Угрюмый мужик, Федька Умойся Грязью, со свежим пунцовым клеймом на лбу, раздвинув на высоких козлах босые ноги, скованные цепью, перехватывал длинную рукоять дубовой кувалды, бил с оттяжкой по торцу сваи... Мужик был здоров. Другие, -- кто опустил тачку, кто стоял по пояс в воде, задрав бороду, кто сбросил с плеча бревно, -- глядели, как свая с каждым ударом уходит в топкий берег.

Вбивали первую сваю для набережного крепления маленького острова Яннисаари, -- по-фински -- Заячий остров. Три недели тому назад русские войска взяли на аккорд, -- верстах в двух выше по Неве, -- земляную крепость Ниеншанц. Шведы, оставив невские берега, ушли на Сестру-реку. Шведский флот из боязни мелей темнел парусами за солнечной зыбью вдали залива. Два небольших корабля отважились войти в устье Невы -- до острова Хиврисаари, где в лесной засеке скрывалась батарея капитана Васильева, -- но их облепили галеры и взяли на абордаж.

Кровавыми усилиями проход из Ладоги в открытое море был открыт. С востока потянулись бесчисленные обозы, толпы рабочих и колодников. (Петр писал Ромодановскому: "...в людях зело нужда есть, вели по всем городам, приказам и ратушам собрать воров, -- слать их сюда".) Тысячи рабочих людей, пришедших за тысячи верст, перевозились на плотах и челнах на правый берег Невы, на остров Койбусаари, где на берегу стояли шалаши и землянки, дымили костры, стучали топоры, визжали пилы. Сюда, на край земли, шли и шли рабочие люди без возврата. Перед Койбусаари -- на Неве -- на болотистом острове Яннисаари, в сбережение дорого добытого устья всех торговых дорог русской земли, -- начали строить крепость в шесть бастионов. ("...Строить их шести начальникам: первый бастион строит бомбардир Петр Алексеев, второй -- Меньшиков, третий -- князь Трубецкой, четвертый -- князь-папа Зотов...") После закладки, -- на большом шумстве в землянке у Петра, при заздравных стаканах и пушечной пальбе, крепость придумано было назвать Питербурх.

Открытое море отсюда было -- подать рукой. Ветер покрывал его веселой зыбью. На западе, за парусами шведских кораблей, стояли высокие морские облака, -- будто дымы другого мира. Смотрели на эти нерусские облака, на водные просторы, на страшные пожары вечерней зари лишь дозорные солдаты на пустынном Котлин-острове. Не хватало хлеба. Из разоренной Ингрии, где начиналась чума, не было подвоза. Ели корни и толкли древесную кору. Петр писал князю-кесарю, прося слать еще людей, -- "зело здесь болеют, а многие и померли". Шли и шли обозы, рабочие, колодники...

Федька Умойся Грязью, бросая волосы на воспаленный мокрый лоб, бил и бил дубовой кувалдой в сваи...