Книга вторая. Глава пятая. 2

Двенадцать дней садили бомбы в старинную крепость Мариенбург. Ниоткуда подступиться к ней было нельзя, -- стояла на небольшом островке (на озере Пойп), каменные стены поднимались прямо из воды, от ворот, укрепленных осадистым замком, -- деревянный мост сажен на сто был разметан самими шведами.

В крепости находились большие запасы ржи. Русским, оголодавшим в разоренной Лифляндии, запасы эти весьма годились. Борис Петрович велел крикнуть охотников, вышел к ним и сказал так: "В крепости вино и бабы, -- постарайтесь, ребята, дам вам сутки гулять". Солдаты живо растащили несколько бревенчатых изб в прибрежной слободе, связали плоты, и человек с тысячу охотников, отталкиваясь шестами, поплыли к крепостным стенам. Шведские бомбы рвались посреди плотов.

Борис Петрович, выйдя на крыльцо избенки, глядел в подзорную трубу. Шведы злы, ожесточены, -- неужто отобьются? Брать осадой -- ох, как не хотелось бы, -- провозишься до глубокой осени. Вдруг увидел: близ крепостных ворот из земли вырвалось большое пламя, -- бревенчатая надстройка на башне покачнулась. Рухнула часть стены. Плоты уже подходили к пролому. Тогда в окно замка высунулось и повисло белое полотнище. Борис Петрович сложил суставчатую трубу, снял шляпу, перекрестился.

...................................

По сваям разбитого моста население крепости начало кое-как перебираться на берег. Тащили детей на руках, узлы и коробья. Женщины с плачем оборачивались к покинутым жилищам, в ужасе косились на русских, присматривавших добычу. Но едва последние беглецы покинули крепость, кованые ворота с грохотом захлопнулись, из узких бойниц вылетели дымки, -- первым был убит поручик, приплывший в челне, чтобы поднять на крепости русское знамя. В ответ с берега ударили мортиры. Люди заметались на мосту, роняя в воду узлы и коробья. Огромное пламя подкинуло вверх крышки замка, взрыв потряс озеро, падающими камнями начало бить людей. Крепость и склады охватило пожаром. Выяснилось, -- прапорщик Вульф и штык-юнкер Готшлих в бессильной ярости сбежали в пороховой погреб и подожгли фитиль. Вульф не успел уйти от взрыва. Штык-юнкер, обожженный и окровавленный, появился в проломе стены, свалился к воде, -- его подобрали в челн.

...................................

Комендант крепости с офицерами, войдя в избу, где важно -- спиной к окошку -- за накрытым к обеду столом сидел генерал-фельдмаршал Шереметьев, снял шляпу, учтиво поклонился и протянул шпагу. То же сделали и офицеры. Борис Петрович, бросив шпаги на лавку, начал зло кричать на шведов: зачем не сдавались раньше, причинили столько несносных обид и смерти людям, коварством взорвали крепость... В избе стояли обросшие щетиной, загорелые, отчаянные кавалерийские полковники, недобро поглядывали. Все же комендант мужественно ответил генерал-фельдмаршалу:

-- Между нашими -- много женщин и детей, также суперинтендант, почтенный пастор Эрнст Глюк с женой и дочерьми... Прошу их пропустить свободно, не отдавая солдатам... Женщины и дети тебе не составят чести...

-- Знать ничего не хочу! -- крикнул Борис Петрович... Мягкое, привычное скорее домашнему обиходу бритое лицо его вспотело от гнева. Вжимая живот, вылез из-за стола. -- Господина коменданта и господ офицеров взять под караул! -- Оправил трехцветную перевязь, воинственно накинул малинового сукна короткий плащ, сопровождаемый полковниками -- вышел к войскам.

Черный дым валил из крепости, застилая солнце. Около трехсот пленных шведов стояло, понурясь, на берегу. Русские солдаты, еще не зная -- как прикажут с пленными, только похаживали около ливонских сердитых мужиков, -- недели две тому назад бежавших в Мариенбург, в осаду, от нашествия, -- заговаривали с женщинами, сидевшими на узлах, горестно уткнув головы в колени. Заиграла труба. Важно шел генерал-фельдмаршал, звякая длинными звездчатыми шпорами.

Из-за кучки спешившихся драгун на него взглянули чьи-то глаза, -- точно два огонька -- обожгли сердце... Время военное, -- иной раз женские глаза -- острее клинка. Борис Петрович кашлянул важно -- "Гм!" -- и обернулся... За пыльными солдатскими кафтанами -- голубая юбка... Насупился, выпятив челюсть, и -- увидел эти глаза -- темные, блестевшие слезами и просьбой и молодостью... На фельдмаршала из-за солдатских спин, поднявшись на цыпочки, глядела девушка лет семнадцати. Усатый драгун накинул ей поверх платьишка мятый солдатский плащ (августовский день был прохладен) и сейчас старался оттереть ее плечом от фельдмаршала. Она молча вытягивала шею, измученное страхом свежее лицо ее силилось улыбаться, губы морщились. "Гм", -- в третий раз крякнул Борис Петрович, пошел мимо к пленным...

...................................

В сумерки, отдохнув после обеда, Борис Петрович сидел на лавке, вздыхал... В избе при нем был только один Ягужинский, царапал пером на углу стола...

-- Смотри -- глаза попортишь, -- тихо сказал Борис Петрович.

-- Кончаю, господин фельдмаршал...

-- Ну, кончаешь, -- кончай... (И -- уже совсем про себя.) Так-то вот оно нашего брата... Ну, ну... Ах ты, боже мой...

Легонько постукивал всей горстью по столу, глядел в мутное окошечко. На озере -- в крепости еще полыхало... Ягужинский весело-насмешливо косился на господина фельдмаршала: ишь, как его подперло, шея надулась, лицо потерянное.

-- Отнесешь указ-то полковнику, -- сказал Борис Петрович, -- да зайди во второй драгунский полк, что ли... Этого, как его, Оську Демина, урядника, разыщи. Там с ним в обозе -- бабенка одна... Жалко -- пропадет, -- замнут драгуны... Ты ее приведи-ка сюда... Постой... Оське -- на-ка -- передай рубль, -- жалую, скажи...

-- Все будет исполнено, господин фельдмаршал...

Борис Петрович -- один в избе -- кряхтел, качал головой. И ведь ничего не поделаешь: без греха, как ты ни старайся, -- не прожить... В девяносто седьмом году ездил в Неаполь... Привязалась к сердцу черненькая одна... Хоть плачь... И на Везувий лазил, глядел на адский огонь, и на острове Капри лазил на страшные скалы, глядел капища поганских римских богов, и прилежно осматривал католические монастыри, глядел и руками трогал: доску, на которой сидел Господь Бог, умывая ученикам ноги, и часть хлеба тайной вечери, и крест деревянный -- в нем часть пупа Христова и часть обрезанья, и один башмак Христов -- ветхий, и главу пророка Захарии -- отца Иоанна Предтечи, и многое другое вельми предивное и пречудесное... Так нет же -- все заслонила ему востроглазая Джулька, с бубном плясала, песни пела... Хотел взять ее в Москву, в ногах валялся у девчонки... Ах, Боже мой, Боже мой...

Ягужинский, как всегда, обернулся одним духом, -- легонько втолкнул в избу давешнюю девушку в голубом платье, в опрятных белых чулках, -- грудь накрест перевязана косынкой, в кудрявых темных волосах -- соломинки (видимо, в обозе уже пристраивались валять ее под телегами)... Девушка у порога опустилась на колени, низко нагнула голову -- явила собой покорность и мольбу.

Ягужинский, бодро крякнув, вышел. Борис Петрович некоторое время разглядывал девушку... Ладная, видать -- ловкая, шея, руки -- нежные, белые... Весьма располагающая. Заговорил с ней по-немецки:

-- Зовут как?

Девушка легко, коротко вздохнула:

-- Элене Экатерине...

-- Катерина... Хорошо... Отец кто?

-- Сирота... Была в услужении у пастора Эрнста Глюка...

-- В услужении... Очень хорошо... Стирать умеешь?

-- Стирать умею... Многое умею... За детьми ходить...

-- Видишь ты... А у меня исподнего платья простирать некому... Ну, что же, -- девица?

Катерина всхлипнула, и -- не поднимая головы:

-- Нет уже... Недавно вышла замуж...

-- А-а-а... За кого?

-- Королевский кирасир Иоганн Рабе...

Борис Петрович насупился. Спросил неласково про кирасира: где же он -- среди пленных? Может, убит?

-- Я видела, Иоганн с двумя солдатами бросился вплавь через озеро... Больше его не видала...

-- Плакать, Катерина, не надо... Молода... Другого наживешь... Есть хочешь?

-- Очень, -- ответила она тонким голосом, подняла похудевшее лицо и опять улыбнулась, -- покорно, доверчиво. Борис Петрович подошел к ней, взял за плечи, поднял, поцеловал в тонкие теплые волосы. И плечи у нее были теплые, нежные...

-- Садись к столу. Покормим. Обижать не будем. Вино пьешь?

-- Не знаю...

-- Значит -- пьешь...

Борис Петрович крикнул денщика, строго (чтобы солдат чего не подумал лишнего, Боже упаси -- не ухмыльнулся) приказал накрывать ужинать. Сам за ужином не столько ел, сколько поглядывал на Катерину: ишь ты -- какая голодная! Ест опрятно, ловко, -- взглянет влажно на Бориса Петровича, благодарно приоткроет белые зубки. От еды и вина щеки ее порозовели...

-- Платьишки твои, чай, все погорели?..

-- Все пропало, -- беспечно ответила она...

-- Ничего, наживем... На неделе поедем в Новгород, там тебе будет лучше. Сегодня -- по-походному -- на печи будем спать...

Катерина из-под ресниц темно поглядела на него, покраснела, отвернула лицо, прикрылась рукой...

-- Ишь ты, какая... Катерина, баба... -- Сил нет, до чего нравилась Борису Петровичу эта комнатная девушка... Потянувшись через стол, взял ее за кисть руки. Она все прикрывалась, сквозь пальцы чудно блестел ее глаз. -- Ну, ну, ну, в крепостные тебя не запишем, не бойся... Будешь жить в горницах... Мне економка давно нужна...