Книга вторая. Глава вторая. 6

В Китай-городе только и разговоров было что о Бровкиных. Петру Алексеевичу, как всегда, вдруг загорелось: выдать замуж младшую княжну Буйносову -- рюриковну -- за Артамошку Бровкина. Бросил все дела. Министры и бояре напрасно прибывали во дворец, -- был им один ответ: "Государь неведомо где".

Вечером однажды, когда уже начали ставить рогатки на улицах, он подкатил к бровкинскому дому. Иван Артемич сидел внизу, в поварне, с мужиками, играл при сальной свече в карты, в дураки, -- по старой памяти любил позабавиться. Вдруг в низкую дверь полезла, нагнувшись, голова в треуголке. Сначала подумали, -- солдат какой-нибудь, стороживший склады, пришел погреться. Обмерли. Петр Алексеевич усмехнулся, оглянув хозяина: мало почтенен -- в заячьей поношенной кацавейке, со вдавленной от страха в плечи седоватой головой.

Петр Алексеевич спросил квасу. Сел на лавку. При мужиках и приказчиках сказал так:

-- Иван, был я раз у тебя сватом. Вдругорядь быть хочу. Кланяйся.

Иван Артемич, весь засалившись, недолго говоря, кувырнулся на земляной пол в ноги.

-- Иван, -- сказал Петр Алексеевич, -- приведи сына.

Артамошка был уж тут, за печью. Петр Алексеевич поставил его между колен, оглядел пытливо.

-- Что ж ты, Иван, такого молодца от меня прячешь? Я бьюсь бесчеловечно, а они -- вот они... (И -- Артамону.) Грамоте разумеешь?

Артамошка только чуть побледнел и по-французски без запинки, как горохом, отсыпал:

-- Разумею по-французски и по-немецки, пишу и читаю способно... (Петр Алексеевич рот разинул: "Мать честная! Ну-ка еще!") -- Артамошка ему то же самое по-немецки. На свечу прищурился и -- по-голландски, но уже с запинкой.

Петр Алексеевич стал его целовать, хлопал ладонью и пхал и тащил на себя, тряс.

-- Ну, скажите! Ах, молодчина! Ах, ах! Ну, спасибо, Иван, за подарок. С мальчишкой простись, брат, теперь. Но не пожалеете: погодите, скоро за ум графами стану жаловать...

Велел собирать ужинать. Иван Артемич молил пойти наверх, в горницы: здесь же неприлично! Наспех, за печкой, наложил парик, натянул камзол. Тайно послал холопа за Санькой. В дверях встал мажордом с серебряным шаром на булаве. Петр Алексеевич только похохатывал:

-- Не пойду наверх. Здесь теплее. Стряпуха, мечи что ни есть на печи...

Рядом посадил Артамошку, говорил с ним по-немецки. Шутил. Угощал вином приказчиков и мужиков. Велел петь песни. Пожилые мужики, стоя у дверей, -- податься некуда, -- запели медвежьими голосами. Вдруг в поварню влетела Санька, -- напудренная, наполовину голая, в шелках. Петр схватил ее за руки, посадил по другую сторону. Бабочка, не робея, начала подтягивать мужикам долгим нежным голосом, придвинула ближе к лицу свечку, поглядывала на Петра -- лукаво, прозрачно... Гуляли за полночь.

Наутро Петр Алексеевич с дружками поехал к князю Буйносову -- сватать Наталью. И так ездил и рядился целую неделю то к Бровкиным, то к Буйносовым, возил за собой полсотни народу. Рядились, пировали на девишниках и мальчишниках, -- шумно свадьбу сыграли на Покров. Вошла эта свадьба Ивану Артемичу в копеечку.

Недели через две Санька с мужем выехала в Париж.

...................................

До Вязьмы ехали с обозами, медленно. Подолгу кормили лошадей в ямах. Снегу выпало довольно, дни -- ясные, дорога -- легкая.

В Вязьме на постоялом дворе Александра Ивановна поругалась с мужем. Василий намеревался здесь передохнуть, сходить в баню, а назавтра, выстояв обедню, -- к воеводе, дальнему родственнику, обедать. Да перековать лошадей, да то, да се.

-- Хочу ехать быстро. Душу мою эта дорога вытянула, -- сказала Александра Ивановна мужу. -- Отдыхать будем в Риге.

-- Саша! Да говорят же тебе -- за Вязьмой шалят. Обозы по пятьсот саней сбиваются, -- проехать эти места...

-- Знать ничего не знаю...

Сидели за ужином наверху, в чистой светелке, озаренной лампадами. Василий -- в дорожном расстегнутом тулупчике, Александра Ивановна -- в желудевом бархатном платье с длинными рукавами, в пуховом платке, русые волосы собраны косой вокруг головы. Не ела, только щипала хлеб. Лицо опалое, под глазами -- тени, все от нетерпения. Господи, что за человек!

Волков, с неохотой жуя соленую ветчину:

-- Скажи мне, что ты за человек? Что за наказанье? Ни покою, ни тихости, -- не спит, не ест, по-человечески не разговаривает... Несет тебя на край света -- зачем? С королями минуветы танцевать? Да еще захотят ли они...

-- Только что здесь постоялый двор, только оттого и слушаю тебя.

Василий опустил вилку с куском, долго глядел жене на лоб с высокими, тоской и мечтой заломленными бровями, на темно-синие глаза, блуждающие черт-те где...

-- Ох, Александра, я тих, терпелив...

-- Да хоть кричи, -- мне-то что...

Василий укоризненно качал головой. Стыдно и как будто и не за что, а любил жену. В спорах -- как начнет она сыпать обидными словами -- терялся. Так и сейчас: понимал, что уступит, хотя только о двух головах какой-нибудь сумасшедший мог решиться без надежных спутников ехать лесами от Вязьмы до Смоленска. Про эти места рассказывали страсти: проезжих разбивал атаман Есмень Сокол. Едешь, скажем, днем. Глядь -- на дороге стоит высокий человек в колпаке, в лаптях, за кушаком -- ножик. Рот до ушей, зубы большие. Свистнет -- лошади падают на колени. Ну, и читай отходную...

-- Бояться разбойников -- так я бы в Москве сидела, -- сказала Александра Ивановна. -- У нас лошади добрые, вынесут. И это даже лучше, -- будет о чем рассказывать. Не об этом же мне с людьми говорить, как ты на постоялых дворах храпишь.

Оттолкнула тарелку и позвала девку калмычку, -- приказала подать тетрадь и стелить постель. Тетрадь, писанную братом Артамошей, -- перевод из гистории Самуила Пуффендорфия, глава о галлах, -- положила на колени и, низко нагнувшись, читала. Василий, подперев щеку, глядел на красивую Санькину голову, на шею с завитками волос. Королевна из-за тридевяти земель. А давно ли косила сама и навоз возила. Так вот и в Париж вкатится без страха и еще королю наговорит разной чепухи... Ах, Саня, Саня, присмирела бы да забрюхатела, жить бы с тобой дома тихо...

Санька читала, шевеля губами:

"...Кроме того, французы веселых мыслей люди, на всякое дело скоры, готовы и удобообращательны, наипаче в украшении внешнем и в движении тела, и природная красота в них показуется. Многие от них похоть Венеры в славу себе приписуют и объятие красных лиц женского полу, и все сие с превеликим похвалением творят. Им же егда протчие народы хотят уподобляться и сообразоваться, -- сами себе обесчещают и смех из самих себя творят..."

-- Ты бы, чем так сидеть (она подняла голову, Василий только приноровился зевнуть, -- вздрогнул)... ты бы за дорогу-то на шпагах, что ли, упражнялся.

-- Это еще зачем?

-- Приедешь в Париж -- увидишь зачем...

-- А ну тебя в самом деле! -- Василий рассердился, вылез из-за стола, надвинул шапку, пошел на двор -- поглядеть лошадей. Высоко стоял мглистый месяц над снежными крышами сараев. В небе -- ни звезды, только опускаются, поблескивают иголочки. Тихий воздух чуть примораживал волоски в носу. Под навесом в черной тени жевали лошади. Дремотно постукивал в колотушку сторож около соседней церквенки.

К Василию подошла собака, понюхала его высокий, крапленый валенок и, подняв морду с бровями, глядела, -- будто удивленно чего-то ждала. Василию вдруг до того не захотелось ехать в Париж из этой родной тишины... Хрустя валенками, с тоской повернулся, -- наверху, в бревенчатой светлице, из слюдяного окошечка лился кроткий свет: Санька читала Пуффендорфа... Ничего не поделаешь -- обречено.

...................................

Пунцовый закат, налитой диким светом, проступал за вершинами леса. Мимо летели стволы, задранные корневища, тяжелые, лиловые ветви задевали за верх возка, осыпали снежной пылью. Василий, высунувшись по пояс из-за откинутой кожаной полости, держал вожжи, кричал не своим голосом. Кучер, сбитый с облучка, валялся далеко за поворотом... Добрые кони, впряженные гусем, -- вороной -- заиндевелый коренник, рыжая -- вторая и сивая злая кобылешка -- угонная, -- скакали, храпя. Возок кидало на ухабах. Позади, растянувшись, бежали разбойники. По всему лесу гоготали, наддавали голоса...

Назад минут пять там, за поворотом, где большая дорога пересекалась проселочной, из-за прошлогоднего стога вышли рослые мужики, душ десять, -- с топорами, кольями. Кучер, испугавшись, сдуру стал осаживать... Четверо кинулись к лошадям, закричали страшно: "Стой, стой". Другие, увязая, побежали к возку. Кучер бросил вожжи, замахал варежками на разбойников. Его ударили колом в голову.

Случилось все -- не опомниться -- в одно дыхание... Выручила выносная кобыленка: взвилась, подняв на уздцах двоих мужиков, начала лягаться. Санька откинула полость: "Хватай вожжи". Выдернула у мужа из-за пазухи тулупа пистолет, выстрелила в чье-то бородатое лицо. От огненного удара мужики отскочили, а главное -- оттого, что удивились бабе... Лошади рванулись. Волков подхватил вожжи -- понеслись. Рукояткой пистолета Санька, не переставая, молотила мужа по спине: "Гони, гони".

Погоня кончилась. От коней валил пар. Впереди показался хвост большого обоза. Волков пустил коней шагом. Оглядывался, ища в возке шапку. Увидел Санькины круглые глаза, раздутые ноздри.

-- Что, довольна? Не поверила в Есмень Сокола. Эх ты, дура стоеросовая. Курья голова... Что же мы без кучера-то будем делать. Да как жалко-то, -- мужик хороший... И все через твою дурость бабью, чертовка...

Санька и не заметила, что ругают. Ах, это была жизнь -- не дрема да скука...