Книга вторая. Глава вторая. 3

Каждое воскресенье у Ивана Артемича Бровкина в новом кирпичном доме на Ильинке обедали дочь Александра с мужем. Иван Артемич жил вдовцом. Старший сын, Алеша, был сейчас в отъезде по набору в солдатские полки. Недавним указом таких полков сказано набрать тридцать, -- три дивизии. Для снабжения учредить новый приказ -- Провиантское ведомство -- под началом генерал-провианта. Само собой генерал-провиант ни овса, ни сена, ни сухарей и прочего довольствия из одних ведомственных бумаг добыть не мог. Главным провиантором опять остался Бровкин, хотя без места и звания. Дела его шли в гору, и многие именитые купцы были у него в деле и в приказчиках.

Другие сыновья: Яков служил в Воронеже, во флоте, Гаврила учился в Голландии, на верфях. И только меньшенький, Артамон, -- ему шел двадцать первый годок, -- находился при отце для писания писем, ведения счетов, чтения разных книг. Знал он бойко немецкий язык и переводил отцу сочинения по коммерции и -- для забавы -- гишторию Пуффендорфа. Иван Артемич, слушая, вздыхал: "А мы-то живем, Господи, на краю света -- свиньи свиньями".

Все дети -- погодки -- были умны, а этот -- чистое золото. Видно, их мать, покойница, всю кровь свою по капельке отдала, всю душу разорвала, -- хотела счастья детям. В зимние вьюги, бывало, в дымной избе жужжит веретеном, глядит на светец -- горящую лучину -- страшными, как пропасть, глазами. Маленькие посапывают на печи, шуршат в щелях тараканы, да воет над соломенной крышей вьюга о бесчеловечной жизни... "Зачем же маленьким-то неповинно страдать?" Так и не дождалась счастья. Иван Артемич тогда ее не жалел, досуга не было, а теперь, под старость, постоянно вспоминал жену. Умирая, закляла его: "Не бери детям мачехи". Так вот и не женился второй раз...

Дом у Бровкина был заведен по иноземному образцу: кроме обычных трех палат, -- спальней, крестовой и столовой, -- была четвертая -- гостиная, где гостей выдерживали до обеда, и не на лавках вдоль стен, чтобы зевать в рукав со скуки, а на голландских стульях посреди комнаты, кругом стола, покрытого рытым бархатом. Для утехи здесь лежали забавные листы, месяцеслов с предсказаниями, музыкальный ящик, шахматы, трубки, табак. Вдоль стен -- не сундуки и ларцы со всякой рухлядью, как у дворян, живших еще по старинке, -- стояли поставцы, или шкафы огромные, -- при гостях дверцы у них открывали, чтобы видна была дорогая посуда.

Все это завела Александра. Она следила и за отцом: чтобы одевался прилично, брился часто и менял парики. Иван Артемич понимал, что нужно слушаться дочери в этих делах. Но, по совести, жил скучновато. Надуваться спесью теперь было почти и не перед кем, -- за руку здоровался с самим царем. Иной раз хотелось посидеть на Варварке, в кабаке, с гостинодворцами, послушать занозистые речи, самому почесать язык. Не пойдешь, -- невместно. Скучать надо.

Иван Артемич стоял у окошка. Вон -- по улице старший приказчик Свешникова бежит, сукин сын, торопится. Умнейшая голова. Опоздал, милый, -- лен-то мы еще утречком в том месте перехватили. Вон Ревякин в новых валенках, морду от окна отворотил, -- непременно он из Судейского приказа идет... То-то, милай, с Бровкиным не судись...

Вечером -- когда Саньки дома не было -- Иван Артемич снимал парик и кафтан гишпанского бархата, спускался в подклеть, на поварню, -- ужинать с приказчиками, с мужиками. Хлебал щи, балагурил. Особенно любил, когда заезжали старинные односельчане, помнившие самого что ни на есть последнего на деревне -- Ивашку Бровкина. Зайдет на поварню такой мужик и, увидя Ивана Артемича, будто до смерти заробеет и не знает -- в ноги ли поклониться, или как, и отбивается -- не смеет сесть за стол. Конечно, разговорится мало-помалу, издали подводя к дельцу, -- зачем заехал...

-- Ах, Иван Артемич, разве по голосу, а так не узнать тебя. А у нас на деревне только ведь и разговоров, -- соберутся мужики на завалине и -- пошли: ведь ты еще тогда, в прежние-то годы, -- помним, -- однолошадный, кругом в кабале, а был орел...

-- С трех рубликов, с трех рубликов жить начал. Так-то, Константин.

Мужик строго раскрывал глаза, вертел головой:

-- Бог-то, значит, человека видит, метит. Да... (Потом -- мягко, ласково.) Иван Артемич, а ведь ты Констянтина Шутова помнишь, а не меня. Я -- не Констянтин... Тот -- напротив от тебя-то, а я -- полевее, с бочкю. Избенка плохонькая...

-- Забыл, забыл.

-- Никуда изба, -- уже со слезой, горловым голосом говорил мужик, -- того и гляди развалится. Намедни обсела поветь, -- гнилье же все, -- тялушку, понимаешь, задавило... Что делать -- не знаю.

Иван Артемич понимал, что делать, но сразу не говорил: "Сходи завтра к приказчику, до Покрова за тобой подожду"; покуда не одолевала зевота, расспрашивал, кто как живет, да кто помер, да у кого внуки... Балагурил: "Ждите, на Красную Горку приеду невесту себе сватать".

Мужик оставался на поварне ночевать. Иван Артемич поднимался наверх, в жаркую опочивальню. Два холопа в ливреях, давно спавшие у порога на кошме, вскакивали, раздевали его, -- низенького и тучного. Положив сколько надо поклонов перед лампадой, почесав бока и живот, совал босые ноги в обрезки валенок, шел в холодный нужник. День кончен. Ложась на перину, Иван Артемич каждый раз глубоко вздыхал: "День кончен". Осталось их не так много. А жалко, -- в самый раз теперь жить да жить... Начинал думать о детях, о делах, -- сон путал мысли.

Сегодня после обедни ожидались большие гости. Первая приехала Санька с мужем. Василий Волков, без всяких поклонов, поцеловал тестя, невесело сел к столу. Санька, мазнув отца губами, кинулась к зеркалу, начала вертеть плечами, пышными юбками, цвета фрезе-кразе, оглядывая новое платье.

-- Батюшка, у меня к вам разговор... Такой разговор серьезный. -- Подняла голые руки, поправляя шелковые цветочки в напудренных волосах. Не могла оторваться от зеркала, -- синеглазая, томная, ротик маленький. -- Уж такой разговор... (И опять -- и присела и раскладными перьями обмахнулась.)

Волков сказал угрюмо:

-- Шалая какая-то стала. Вбила в башку -- Париж, Париж... Только ее там и ждут... Спим теперь врозь.

Иван Артемич, сидя у голландской печи, посмеивался:

-- Ай-ай-ай, учить надо.

-- Поди ее -- поучи: крик на весь дом. Чуть что -- грозит: "Пожалуюсь Петру Алексеевичу". Не хочу ее брать в Европу -- свихнется.

Санька отошла от зеркала, прищурилась, подняла пальчик:

-- Возьмешь. Петр Алексеевич мне сам велел ехать. А ты -- невежа.

-- Тесть, видел? Что это?

-- Ай-ай-ай...

-- Батюшка, -- сказала Санька, расправив платье, села около него. -- Вчера у меня был разговор с младшей Буйносовой, Натальей. Девка так и горит. Они еще старшую не пропили, а до этой когда черед? Наташа -- в самой поре, -- красотка. Политес и талант придворный понимает не хуже меня...

-- Что ж, у князя Романа дела, что ли, плохи? -- спросил Иван Артемич, почесывая мягкий нос. -- То-то он все насчет полотняного завода заговаривает...

-- Плохи, плохи. Княгиня Авдотья плакалась. А сам ходит тучей...

-- Он с умной головы сунулся по военным подрядам, ему наши наломали бока...

-- Род знаменит, батюшка, -- Буйносовы!.. Честь немалая взять в дом такую княжну. Если за приданым не будем слишком гнаться, -- отдадут. Я про меньшенького, Артамошу, говорю. (Иван Артемич полез было в затылок, помешал парик.) Главное, до отъезда моего в Париж окрутить Артамона с Натальей. Очень девка томится. Я и Петру Алексеевичу говорила.

-- Говорила? -- Иван Артемич сразу бросил трепать нос. -- Ну, и он что?

-- Милое дело, говорит. Мы с ним танцевали у Меньшикова вчерась. Усами по щеке меня щекочет и говорит: "Крутите свадьбу, да скорее".

-- Почему скорее? -- Иван Артемич поднялся и напряженно глядел на дочь. (Санька была выше его ростом.)

-- Да война, что ли... Не спросила его, не до того было... Вчера все говорили -- быть войне.

-- С кем?

Санька только выпятила губу. Иван Артемич заложил короткие руки за спину и заходил, переваливаясь, -- в белых чулках, в тупоносых башмаках с большими бантами, красными каблуками.

У крыльца загрохотала карета, подъезжали гости.

...................................

Глядя по гостю, Иван Артемич или встречал его наверху, в дверях, выпятя живот в шелковом камзоле, то спускался на самое крыльцо. Князя Романа Борисовича, подъехавшего в карете с холопами на запятках, встретил на середине лестницы, -- добродушно хлопнул его рукой в руку. За князем Романом поскакали по чугунным ступенькам, подобрав юбки, Антонида, Ольга и Наталья. Иван Артемич, пропустив Наталью вперед, обшарил взором, -- девица весьма спелая.

Буйносовы девы шумно сели посреди гостиной у стола. Хватая Саньку за голые локти, затараторили о сущих пустяках. Почтенные гости -- президент Митрофан Шорин, Свешников, Момонов, -- чтобы не наступать на девичьи шлепы, подались к печке и оттуда косились из-под бровей: "Все это, конечно, так: воля царская -- тянуться за Европой, а добра большого не жди таскать по домам девок".

Санька показывала только что привезенные из Гамбурга печатные листы -- гравюры -- славных голландских мастеров. Девы дышали носами в платочки, разглядывая голых богов и богинь... "А это кто? А это чего у него? А это она что? Ай!"

Санька объясняла с досадой:

-- Это мужик, с коровьими ногами -- сатир... Вы, Ольга, напрасно косоротитесь: у него -- лист фиговый, -- так всегда пишут. Купидон хочет колоть ее стрелой... Она, несчастная, плачет, -- свет не мил. Сердечный друг сделал ей амур и уплыл -- видите -- парус... Называется -- "Ариадна брошенная"... Надо бы вам это все заучить. Кавалеры постоянно теперь стали спрашивать про греческих-то богов. Это -- не прошлый год... А уж с иноземцем и танцевать не ходите...

-- Мы бы заучили, -- книжки нет... От батюшки полушки не добьешься на дело, -- сказала Антонида. Рябоватая Ольга от досады укусила кружево на рукаве. Санька вдруг обняла Наталью за плечи, шепнула что-то. Круглолицая, русоволосая Наталья залилась зарей...

Смирно, почтительно в гостиную вошел Артамоша, -- в коричневом немецком платье, худощавый, похожий на Саньку, но темнее бровями, с пушком на губе, с глазами облачного цвета. Санька ущипнула Наталью, чтобы взглянула на брата. От смущения дева низко опустила голову, выставила локти, -- не повернуть...

Артамоша поясно поклонился почтенным гостям и подошел к сестре. Санька, поджав губы, коротко присев, -- скороговоркой:

-- Презанте мово младшего брата Артамошу.

Девы лениво покивали высокими напудренными прическами. Артамон по всей науке попятился, потопал ногой, помахал рукой, будто полоская белье. Санька представляла: "Княжна Антонида, княжна Ольга, княжна Наталья". Каждая дева, поднявшись, присела, -- перед каждой Артамон пополоскал рукой. Осторожно сел к столу. Зажал руки между коленями. На скулах загорелись пятна. С тоской поднял глаза на сестру. Санька угрожающе сдвинула брови.

-- Как часто делаете плезир? -- запинаясь, спросил он Наталью. Она невнятно прошептала. Ольга бойко ответила:

-- Третьего дня танцевали у Нарышкиных, три раза платья меняли. Такой сюксе, такая жара была. А вас отчего никогда не видно?

-- Молод еще.

Санька сказала:

-- Батюшка боится -- забалуется. Вот женим, тогда пускай... Но танцевать он ужасно ловкий... Не глядите, что робеет... Ему по-французски заговорить, -- не знаешь, куда глаза девать.

Почтенные гости с любопытством поглядывали на молодежь... "Ну, ну, детки пошли!" Митрофан Шорин спросил у Бровкина:

-- Где сынка-то обломал?

-- Учителя ходят, нельзя, Митрофан Ильич: мы на виду... Родом не взяли, другим надо брать...

-- Верно, верно... Приходится из щелей-то вылезать...

-- И государь обижается: что же, говорит, деньги лопатой гребешь, так уж лезь из кожи-то...

-- Само собой. Расходы эти оправдаются.

-- Санька мне одна чего стоит. Но бабенка -- на виду.

-- Бабочка бойкая. Только, Иван Артемич, ты посматривай, как бы...

-- Конечно, ее можно плеткой наверх загнать -- сидеть за пяльцами, -- помолчав, задумчиво ответил Иван Артемич. -- А толк велик ли? Что мужу-то спокойно? Э-ка! Понимаю, около греха вертится. Господи, верно... Грех-то у нее так и прыщет из глаз. Митрофан Ильич, не те времена... В Англии, -- слышал? -- Мальбрукова жена всей Европой верховодит... Вот ты и стой с плеткой около юбки-то ее -- дурак дураком...

Алексей Свешников, суровый лицом, густобровый купчина (в просторном венгерском кафтане со шнурами), в своих волосах, -- чернокудрявых с проседью, -- вертел за спиной пальцами, дожидаясь, когда президент и Бровкин бросят судачить о пустяках.

-- Митрофан Ильич, -- пробасил он, -- опять ведь я о том же: надо поторопиться с нашим-то дельцем. Слух есть, как бы нам дорогу не перебежали.

Востроносое, чисто вымытое, хитрое лицо президента заулыбалось медовым ртом.

-- Как наш благодетель Иван Артемич рассудит, его спрашивай, Алексей Иванович...

Бровкин тоже быстро завертел за спиной пальцами, расставив короткие ноги, глядел снизу вверх на орлов -- Шорина и Свешникова... Сразу сообразил: торопятся, ироды, -- чего-то, значит, они разузнали особенное... (Вчера Бровкин весь день пробыл в хлебных амбарах, никого из высоких людей не видал.) Не отвечая, надуваясь важностью, прикидывал: чему бы этому быть? Вытащил из-за спины руки -- почесать нос.

-- Что ж, -- сказал, -- слух есть -- сукнецо будет теперь в цене... Можно потолковать.

Свешников сразу выкатил цыганские глаза:

-- Ты, значит, тоже, Иван Артемич, знаешь про вчерашнее?

-- Знаем кое-что... Наше дело -- знать да помалкивать... (Иван Артемич всей рукой взял себя за низ лица: "Что за дьявол! Про что они узнали?")

Косясь на других гостей, попятился за изразцовую печь. Свешников и Шорин -- за ним. Там, став тесно, заговорили вокруг да около, настороженно...

-- Иван Артемич, вся Москва ведь болтает.

-- Поговаривают, да.

-- С кем же? Неужто со шведом?

-- Это дело государево...

-- Ну, а все-таки... Скоро ли? (Свешников влез ногтями в проволочную бороду.) В самый бы раз теперь нам заводик поставить. Дорого государю не то, что дешевле гамбургского, а то, что ведь свое будет сукно. Границы могут закрыть, а тут -- сукно свое... Дело золотое. Вокруг народу что закрутилось, -- тот же Мартисен...

"Вот они про что пронюхали", -- понял Иван Артемич, усмехаясь в горсть.

На днях этот Мартисен, иноземец, был у Бровкина с переводчиком Шафировым, предлагал поставить суконный завод: часть денег государя, часть -- Бровкина, он же, Мартисен, войдет в треть всех доходов, за это обязуется выписать из Англии ткацкие станы, мастеров лучших и вести все дело. Свешников и Шорин со своей стороны давно предлагали Бровкину войти интересаном в кумпанию для устройства суконного завода. Но покуда шли только разговоры. Вчера, видимо, что-то случилось, вернее всего -- Мартисен сам дошел до государя.

-- Неужто дело такое великое отдать иноземцам? -- горя глазами, сказал Свешников.

Президент Шорин, зажмурясь, вздохнул:

-- А уж мы, кажется, животы готовы положить, последнее отдадим...

-- Завтра, завтра потолкуем. -- Иван Артемич устремился от печки к дверям. В гостиную вошел, никем не встреченный (в черном суконном платье, башмаки -- в пыли), низенький, сизобритый, налитой человек с широкой переносицей, ястребиным носом. Темные глаза его беспокойно шарили по лицам гостей. Увидя Бровкина, не по-русски протянул короткие руки, осклабился наискось.

-- Почтеннейший Иоанн Артемьевич! -- проговорил с напевом по всем буквам и пошел обнимать хозяина, облобызал троекратно, будто на Пасху, чудак. Затем, мотнув на стороны огненно-рыжим париком, шепнул: -- С Мартисеном пока -- никак. Сейчас Александр Данилович пожалует.

-- Рад тебе, рад, Петр Павлович, милости просим...

Это был переводчик Посольского приказа, Шафиров, из евреев. Ездил с царем за границу, но до этой осени был в тени. Теперь же, состоя при шведском посольстве, видался с Петром ежедневно, и уж на него смотрели как на сильненького.

-- Завтра, Иоанн Артемьевич, пожалуй в Кремль, во дворец... Государь наказал быть десятерым от Бурмистерской палаты. Принимаем грамоты от шведов...

-- Договорились?

-- Нет, Иоанн Артемьевич, государь целовать Евангелие не будет шведскому королю...

Бровкин, слушая, перевел дыхание, торопливо перекрестил пупок.

-- Значит, правда, Петр Павлович, слухи-то эти?

-- Поживем -- увидим, Иоанн Артемьевич, дела великие, дела великие... -- и повернулся к буйносовским девам целовать у них пальцы -- по-иноземному.

Князь Роман Борисович мрачно сидел на стуле у стены. Не честь была ездить по таким домам. Мутно поглядывал на дочерей: "Сороки, дуры. Кто их возьмет-то? Что за лютые, Господи, времена! Деньги, деньги! Будто их ветром из кармана выдувает... С утра трещит голова от мыслей: как обернуться, как жить дальше! С деревенек все выжато, и того не хватает. Почему? Хватало же прежде... Эх, прежде -- сиди у окошечка, -- хочешь -- яблочко пожуешь, хочешь -- так, слушай колокольный звон... Покой во веки веков... Вихрь налетел, люди, как муравьи из ошпаренного муравейника, полезли. Непонятно... И -- деньги, деньги. Заводы какие-то, кумпании".

Сидевший рядом с князем Романом пожилой купец Евстрат Момонов, один из первых гостиной сотни, тихо точил речи:

-- Нельзя, батюшка князь Роман Борисович, по-купецки так рассуждаем: тесно, невозможно стало, иноземцы нас, как хотят, забивают... Он у тебя товар не возьмет, он почту пошлет сначала, и через восемнадцать дней -- письмо его в Гамбурге, и еще через восемнадцать дней -- ответ: какая у них на бирже цена товару... А наши дурачки и год и два все за одну цену держатся, а такой цены давно и на свете нет. Иноземцы давно из нашей земли окно прорубили. А мы -- в яме сидим. Нет, батюшка, войны не миновать... Хоть бы один городок, Нарву, скажем, старую царскую вотчину.

-- От денег пухнете, а все вам, купцам, мало, -- брезгливо сказал Роман Борисович. -- Война! Э-ка! Война -- дело государственное, не вам, худородным, в эту кашу лезть...

-- Истинно, истинно, батюшка, -- сейчас же поддакнул Момонов, -- мы так болтаем, от ума скудости...

Роман Борисович скосил налитые жилками белки на него: ишь ты, одежа простая, лицо обыкновенное, а денег зарыто в подполье -- горшки.

-- Сыновей-то много?

-- Шестеро, батюшка князь Роман Борисович.

-- Холостые?

-- Женатые, батюшка, женатые все.

За окнами загрохотала карета по бревенчатой мостовой. Иван Артемич кинулся на лестницу, кое-кто из гостей -- к окнам. Разговоры оборвались. Было слышно, как по чугунным ступеням звякают шпоры. Впереди хозяина вошел генерал-майор, губернатор псковский, Александр Меньшиков, в кафтане с красными обшлагами, -- будто по локоть рукава его были окунуты в кровь. С порога обвел гостей сине-холодным государственной строгости взором. Сняв шляпу, размашисто поклонился княжнам. Поднял левую красивую бровь, с ленивой усмешкой подошел к Саньке, поцеловал в лоб, потрепал руку за кончики пальцев, повернувшись, коротким кивком приветствовал гостей.

Раскрылись двери в столовую. Александр Данилович, похлопывая Бровкина, нагнулся к уху:

-- Со Свешниковым и Шориным брось, не дело... Мартисену ничего не дадим. Самим, самим нужно браться... Поговори нынче с Шафировым.