Книга вторая. Глава первая. 4

У Спасских ворот, в глубоком рву, где надо льдом торчали кое-где сгнившие сваи, Роман Борисович увидел десятка два саней, покрытых рогожами. Понуро стояли худые лошаденки. Мужик на откосе лениво выкалывал пешней примерзший труп стрельца. День был серый. Снег -- серый. По Красной площади, по навозным ухабам, брели сермяжные люди, повесив головы. Часы на башне заскрипели, захрипели (а, бывало, били звонко). Скучно стало Роману Борисовичу.

Возок проехал по ветхому мосту в Спасские ворота. В Кремле, как на базаре, люди ходят в шапках. У изгрызанной лошадьми коновязи стоят простые сани... Стеснилось сердце у Романа Борисовича. Опустело место сие, пресветлых очей нет, что вон в том окошечке царском теплились, как лампады во славу Третьего Рима. Скучно!

Роман Борисович остановился у приказного крыльца. Никого не было, чтобы вынуть князя из возка. Вылез сам. Пошел, отдуваясь, по наружной крытой лестнице. Ступеньки захожены снегом, наплевано. Сверху, едва не толкнув князя, сбежали какие-то человечишки в нагольных полушубках. Задний -- пегобородый -- нагло царапнул гулящим глазом... Роман Борисович, остановясь на пол-лестнице, негодующе стукнул тростью:

-- Шапку! Шапку ломать надо!

Но крикнул на ветер. Такие-то порядки завелись в Кремле.

В приказе, в низких палатах, -- угар от печей, вонь, неметеные полы. За длинными столами, локоть к локтю, писцы царапают перьями. Разогнув спину, один скребет нечесаную башку, другой скребет под мышками. За малыми столами -- премудрые крючки-подьячие, -- от каждого за версту тянет постным пирогом, -- листают тетради, ползают пальцами по челобитным. В грязные окошечки -- мутный свет. По повыту, мимо столов, похаживает дьяк-повытчик в очках на рябом носу.

Роман Борисович важно шел по палатам, из повыта в повыт. Дела в приказе Большого дворца было много, и дела путаные: ведали царскую казну, кладовые, золотую и серебряную посуду, собирали таможенные и казацкие деньги и стрелецкую подать, ямские деньги и оброк с дворцовых сел и городов. Разбирались в этом только приказный дьяк да старые повытчики. Новоназначенные бояре сиживали целый день в небольшой, жарко натопленной палате, страдали в тесном немецком платье, глядели сквозь мутные окошечки на опустевший царский дворец, где, бывало, на постельном крыльце, на боярской площадке, хаживали они в собольих шубах, помахивали шелковыми платочками, судили-рядили о высоких делах.

Много страшных дел прошумело на этой площади. Вон с того ветхого, ныне заколоченного крыльца, по преданию, ушел с опричниками из Кремля в Александровскую слободу царь Иван Грозный, чтобы ярость и лютость обратить на великие боярские роды. Рубил головы, на сковородах жег и на колья сажал. Отбирал вотчины. Но Бог не попустил вконец боярского разорения. Поднялись великие роды.

Вон из того деревянного терема с медными петухами на луковичной крыше выкинулся проклятый Гришка Отрепьев -- другой разоритель преславного боярства русского. Пустыня осталась от московской земли, пожарища, кости человечьи на дорогах, но Бог не попустил, -- поднялись великие роды.

Ныне опять налезла гроза -- по грехам нашим... "Э-хе-хе", -- скучливо кряхтели бояре в жаркой палате у окошечек. Видно, не мытьем хотят взять -- катаньем... Бороды всем обрили, служить всем велели, сынов расписали по полкам, по чужим землям... "Э-хе-хе, не попустит Бог и на этот раз..."

Войдя в палату, Роман Борисович увидел, что опять сегодня поднесли чего-то сверху. Старый князь Мартын Лыков тряс бабьими щеками. Думный дворянин Иван Ендогуров и стольник Лаврентий Свиньин, запинаясь, читали грамоту. Поднимая головы, только и могли молвить, что: "Ах, ах!"

-- Князь Роман, сядь послушай, -- едва не плача, сказал князь Мартын. -- Что же будет-та? Теперь каждый и облает и обесчестит... Одна была управа, и ту отнимают.

Ендогуров и Свиньин сызнова начали читать по складам царский указ. В нем говорилось, что ему, царю и великому князю и пр., и пр., много докучают князья и бояре, и думные, и московские дворяне челобитными о бесчестье. Такого-то дня подана ему, царю и пр., челобитная от князя Мартына, княж Григорьева, сына Лыкова, в том, что его на постельном крыльце лаяли и бесчестили, и лаял-де и бесчестил его Преображенского полку поручик Олешка Бровкин... Проходя по крыльцу, кричал ему, князю Мартыну: "Что-де смотришь на меня зверообразно , я-де тебе ныне не холоп, ты прежде был князь, а ныне ты -- небылица ..."

-- Мальчишка он, мужицкий сын, страдник, -- князь Мартын тряс щеками, -- тогда-то сгоряча я запамятовал, он хуже мне кричал...

-- А что же он тебе тогда кричал, князь Мартын? -- спросил Роман Борисович.

-- Ну, чего, чего... Кричал, многие слышали: "Мартынушка-мартышка, плешивый..."

-- Ай, ай, ай, обидно, -- завертел головой Роман Борисович. -- А что, -- не сын ли это Ивана Артемича, Олешка?

-- А черт его знает, -- чей он сын...

-- "Царь и великий князь и пр., -- читали далее Ендогуров и Свиньин, -- чтобы ему не докучали в такое трудное для государства время, за докуку и себе в досаду повелел на челобитчике, князе Мартыне, выправить десять рублев и те деньги раздать нищим и ныне челобитные о бесчестье воспретить..."

Окончив чтение, покрутили носами. Князь Мартын опять всполохнулся:

-- Небылица! Потрогай меня, -- какая же я небылица? Род наш -- от князя Лычко! В тринадцатом веке вышел из Угорской земли Лычко-князь с тремя тысячами копейщиков. И от Лычки -- Лыковы пошли и князья Брюхатые, и Таратухины, и Супоневы, и от младшего сына -- Буйносовы...

-- Врешь! Истинную несешь небылицу, князь Мартын! -- Роман Борисович всем телом повернулся на лавке, навесив брови, засверкал взором (эх, не босые бы щеки, кривоватый голый рот, -- совсем бы страшен был князь Роман)... -- Буйносовы от века сидели выше Лыковых. Мы род свой от стольных черниговских князей считаем поименно. А вы, Лыковы, при Иване Грозном сами в родословец себя вписали... Черт его, князя Лычко, видел, как он вышел из Угорской земли...

У князя Мартына глаза стали вращаться, запрыгали мешки под глазами, задрожало, будто плачем, лицо с большой верхней губой.

-- Буйносовы! Не в Тушине ли, в лагере, тушинский вор вам вотчины-то жаловал?

Оба князя поднялись с лавки, стали оглядывать друг друга от ног до головы. И быть бы лаю и шуму великому -- не вступись Ендогуров и Свиньин. Усовестили, успокоили. Вытирая платками лбы и шеи, князья сели по разным лавкам.

...................................

Скуки ради думный дворянин Ендогуров рассказывал, о чем болтают бояре в государевой Думе, -- руками разводят, бедные: царь со своими советчиками в Воронеже одно только и знает, -- денег да денег. Подобрал советчиков, -- наши да иноземные купцы, да людишки без роду-племени, да плотники, кузнецы, матросы, вьюноши такие -- только что им ноздри не вырваны палачом.

Царь их воровские советы слушает. В Воронеже и есть истинная Дума государева. Жалобы со всех городов от посадских и торговых людей так туда и сыплются: нашли своего владыку... И с этим сбродом хотят одолеть турецкого султана. В Москву писал един человек из посольства Прокопия Возницына, из Карловиц турки-де над воронежским флотом смеются, дальше донского устья он не уйдет, весь сядет на мелях.

-- Господи, да сидеть нам смирно, зачем нам турков дражнить, -- сказал смирный Лаврентий Свиньин. (Троих сыновей его взяли в полки, четвертого -- в матросы. Старик скучал.)

-- Это как -- смирно? -- проговорил Роман Борисович, грозно раскрыв на него глаза. -- Не должен бы ты, Лаврентий, по худости, наперед других встревать в разговор, -- первое... (Ударил себя по ляжке.) Как, перед турками, перед татарами -- смирно? А для чего мы князя Василия Голицына два раза в Крым посылали?

Князь Мартын, глядя на печь:

-- Не у всех вотчины за Воронежем да за Рязанью.

Роман Борисович дернул на него ноздрей, но пренебрег.

-- В Амстердаме за польскую пшеницу по гульдену за пуд дают. А во Франции -- и того дороже. В Польше паны золотом завалились. Поговори с Иваном с Артемичем Бровкиным, он расскажет, где денежки-то лежат... А я по винокурням прошлогодний хлеб Христа ради продал по три копейки с деньгой за пудик... Ведь досадно, мне -- рядом: вот -- Ворона-река, вот -- Дон, и -- морем пшеничка моя пошла... Великое дело: сподобил бы нас Бог одолеть султана... А ты -- смирно!.. Нам бы городишка один в море, Керчь, что ли, бы... И опять: мы, как Третий Рим, должны мы порадеть о гробе Господнем? Али мы совсем уже совесть потеряли?

-- Султана не одолеем, нет. Зря задираемся, -- облегченно сказал князь Мартын. -- А что хлеба у нас досыта -- и слава тебе, Господи. С голода не помрем. Только не гнаться дочерям шлёпы навешивать да галант заводить дома...

Помолчав, глядя мимо раздвинутых колен на сучок в полу, Роман Борисович спросил:

-- Хорошо. Кто же это шлёпы на дочерей навешивает?

-- Конечно, таких дураков, которые еще в Немецкой слободе кофей покупают по два и по три четвертака за фунт, таких никакой мужик не прокормит. -- Князь Мартын, косясь на печь, трепетал дряблым подбородком, явно опять нарывался на лай...

Дверь сильно толкнули. В духоту с мороза вскочил круглолицый, с приподнятым носом, румяный офицер, в растрепанном парике и надвинутой на уши небольшой треугольной шляпе. Тяжелые сапоги -- ботфорты -- и зеленый кафтан с широкими красными обшлагами закиданы снегом. Скакал, видимо, во всю мочь по Москве.

Князь Мартын, увидав офицера, стал разевать -- разинул рот: это его обидчик, преображенский поручик Алексей Бровкин -- из царских любимцев.

-- Бояре, бросайте дела... (Алешка, торопясь, держался за распахнутую дверь.) Франц Яковлевич помирает...

Тряхнул париком, нагло (как все они -- безродные выкормки Петровы) сверкнул глазами и понесся -- каблуками, шпорами -- по гнилым полам приказной избы. Вслед ему косились плешивые повытчики: "Потише бы надо, бесстрашной, здесь не конюшня".