Книга вторая. Глава первая. 2

-- Братцы, люди хорошие, поднесите... Ей-ей, томно... Крест вчера пропил...

-- Ты кто ж такой?..

-- Иконописец, из Палехи, мы -- с древности... Такие теперь дела -- разоренье...

-- Зовут как?

-- Ондрюшка...

На человеке -- ни шапки, ни рубахи -- дыра на дыре. Глаза горящие, лицо узкое, но -- вежливый -- человечно подошел к столу, где пили вино. Такому отказать трудно...

-- Садись, чего уж...

Налили. Продолжали разговор. Большой хитрости подслеповатый мужик, с тонкой шеей, рассказывал:

-- Казнили стрельцов. Ладно. Это -- дело царское. (Поднял перед собой кривоватый палец.) Нас не касается... Но...

Мягкий посадский в стрелецком кафтане (многие теперь донашивали стрелецкие кафтаны и колпаки, -- стрельчихи с воем, чуть не даром, отдавали рухлядь), посадский этот застучал ногтями по оловянному стаканчику:

-- То-та, что -- но... Вот -- то-та!..

Хитрый мужик, помахивая на него пальцем:

-- Мы сидим смирно... Это у вас в Москве чуть что -- набат... Значит, было за что стрельцов по стенам вешать, народ пугать... Не о том речь, посадский... Вы, дорогие, удивляетесь, почему к Москве подвозу нет? И не ждите... Хуже будет... Сегодня -- и смех и грех... Привез я соленой рыбки бочку... Для себя солил, но провоняла. Стал на базар, -- еще, думаю, побьют за эту вонищу, -- в час, в два все расхватали... Нет, Москва сейчас -- место погиблое...

-- Ох, верно! -- Иконописец всхлипнул.

Мужик поглядел на него и -- деловито:

-- Указ: к масленой стрельцов со стен поснимать, вывезти за город. А их тысяч восемь. Хорошо. А где подводы? Значит, опять мужик отдувайся? А посады на что? Обяжи конной повинностью посады.

Мягкие щеки посадского задрожали. Укоризненно покивал мужику:

-- Эх ты, пахарь... Ты бы походил зиму-то мимо стен... Метелью подхватит, начнут качаться... Довольно с нас и этого страха...

-- Конечно, их легче бы сразу похоронить, -- сказал мужик. -- В прощеное воскресенье привезли мы восемнадцать возов, не успели расшпилить -- налетают солдаты: "Опоражнивай воза!" -- "Как? Зачем?" -- "Не разговаривай". Грозят шпагами, переворачивают сани. Грибов мелких привез бочку, -- опрокинули, дьяволы. "Ступай, кричат, к Варварским воротам..." А у Варварских ворот навалено стрельцов сотни три... "Грузи, такой-сякой..." Не евши, не пивши, лошадей не кормили, повозили этих мертвецов до ночи... Вернулись на деревню, -- в глаза своим смотреть стыдно.

К столу подошел незнакомый человек. Стукнув донышком, поставил штоф.

-- На дураках воду возят, -- сказал. Смело сел. Из штофа налил всем. Подмигнул гулящим глазом: -- Бывайте здоровеньки. -- Не вытирая усов, стал грызть чесночную головку. Лицо дубленое, горячее, сиво-пегая борода в кудряшках.

Подслеповатый мужик осторожно принял от него стаканчик:

-- Мужик -- дурак, дурак, знаешь, -- мужик понимает... (Взвесил в руке стаканчик, выпил, хорошо крякнул.) Нет, дорогие мои... (Потянулся за чесночной головкой.) Утресь -- видели -- обоз пошел в Воронеж? Третью шкуру с мужика дерут. Оброчные -- плати, по кабальным -- плати, кормовые боярину -- дай, повытошные в казну -- плати, мостовые -- плати, на базар выехал -- плати...

Пегобородый разинул зубастый рот, захохотал. Мужик пресекся, -- шмыгнул.

-- Ладно... Теперь -- лошадей давай под царский обоз. Да еще сухари с нас тянут... Нет, дорогие мои... В деревнях посчитайте, -- сколько жилых-то дворов осталось? Остальные где? Ищите... Ныне наготове бежать мало не все. Мужик -- дурак, покуда сыт. А уж если вы так, из-под задницы последнее тянуть... (Взялся за бородку, поклонился.) Мужик лапти переобул и па-ашел куда ему надо.

-- На север. На озера... В пустыни!.. -- Иконописец придвинулся к нему, вжегся темными глазами.

Мужик отстранил: "Помолчи!.." Посадский, оглянувшись, навалился грудью на стол.

-- Ребята, -- зашептал, -- действительно, многие пугаются, уходят за Бело-озеро, на Вол-озеро, на Матка-озеро, на Выг-озеро... Там тихо... (Дрогнув вспухшими щеками.) Только те, кто уйдет, -- те и живы будут...

У иконописца черные зрачки разлились во весь глаз, -- стал оборачиваться то к одному собеседнику, то к другому...

-- Он верно говорит... Мы в Палехе к Великому посту шестьсот икон написали. По прежним годам это -- мало. Нынче ни одной в Москву не продали. Вой стоит в Палехе-та. Отчего? Письмо наше светлое, титл Исуса с двомя "иже". Рука, благословляющая со щепотью. И крест пишем -- крыж -- четырехконечный. Все по православному чину. Понятно? Те, кто у нас иконы берут, -- гостинодворцы Корзинкин, Дьячков, Викулин, -- говорят нам: "Так писать бросьте. Доски эти надо сжечь, они прелестные: на них, говорят, лапа..." -- "Как лапа?" (Иконописец всхлипнул коротко. Посадский, низко склонясь над столом, застучал зубами.) "А так, говорят, след его лапы... Птичий след на земле видели, -- четыре черты?.. И у вас на иконах тот же..." -- "Где?" -- "А крыж... Понятно? Вы, говорят, этот товар в Москву не возите. Теперь вся Москва поняла, откуда смрадом тянет..."

Мужик мигал веками, не разобрать, верил ли, нет ли... Пегобородый, усмехаясь, грыз чеснок. Посадский кивал, поддакивал... и вдруг, оглянувшись, вытянул губы, зашептал:

-- А табак? В каких книгах читано -- человеку глотать дым? У кого дым-то из пасти? Чаво? За сорок за восемь тысяч рублев все города и Сибирь вся отданы на откуп англичанину Кармар-тенову -- продавать табак. И указ, чтобы эту адскую траву-никоциану курили... Чьих рук это дело? А чай, а кофей? А картовь, -- тьфу, будь она проклята! Похоть антихристова, -- картовь! Все это зелье -- из-за моря, и торгуют им у нас лютеране и католики... Чай кто пьет -- отчается... Кто кофей пьет -- у того на душе ков... Да -- тьфу! -- сдохну лучше, чем в лавку себе возьму такое...

-- Торгуешь-то чем? -- спросил пегобородый.

-- Да какая теперь торговля... Немцы торгуют, а мы воем. Овсея Ржова, Константина, брата его, не знавал? Стрельцы Гундертмаркова полка... Вот моя лавка, вот их торговые бани. Таких людей и нет теперь. Обоих на колесе изломали... Говорил Овсей не раз: "Терпим за то, что тогда, в восемьдесят втором году, в Кремле, старцев не послушали. Нам бы, стрельцам, тогда за старую веру стать дружно... Иноземца ни одного бы в Москве не осталось, и вера бы воссияла, и народ бы сыт был и доволен... А теперь не знаем, как и душу спасти..." Вот какие справедливые люди по стенам всю зиму качались... Нет стрельцов -- бери нас голыми руками... Всем морду обреют, всех заставят пить кофей, увидите...

-- Вот хлеб съедим, к весне все разбредемся, -- сказал мужик твердо.

-- Братцы! -- Иконописец с тоской вперился в мокрое окошечко. -- Братцы, на севере -- прекрасные пустыни, тихое пристанище, безмолвное житие...

В кабаке становилось все шумнее и жарче, бухала обитая рогожей дверь. Спорили пьяные, у стойки качался один, голый по пояс, без креста, молил -- в долг чарочку... Одного выволокли за волосы в сени и там, надрывающе вскрикивая, били, -- должно быть, за дело...

У стола остановился согнутый едва не пополам нищий человек. Опираясь на две клюки, распустился добрыми морщинами. Пегобородый взглянул на него, надвинул брови. Согнутый сказал:

-- Откуда залетел, сокол?

-- Отсюда не видно. Ты проходи, чего стал...

-- Онвад с унод? [ Тарабарский язык, употреблявшийся владимирскими офенями, раскольниками и разбойниками. Слова говорились навыворот ] -- в половину голоса быстро спросил согнутый.

-- Ступай, -- мы здесь явно...

Согнутый, более не спрашивая, выставил редкую бороденку и застучал клюками в глубь кабака. Посадский, -- испугавшись:

-- Это -- кто ж такой?

-- Путник на сиротской дороге, -- строго сказал пегобородый.

-- По-каковски с тобой говорил-то?

-- По-птичьи.

-- А ведь он тебя будто признал, парень...

-- А ты поменьше спрашивай, умнее будешь... (Отряхнул крошки с бороды, положил на стол большие руки.) Слухай теперь... Мы -- с Дону, по торговому делу.

Посадский живо придвинулся, заморгал:

-- Чего покупаешь?

-- Огневое зелье, -- нужно бочек десять. Свинцу пудов полсотни. Сукна доброго на жупаны. Железо подковное, гвозди. Деньги есть.

-- Сукна доброго, железа достать можно... Свинец и порох -- тяжело: мимо казны нигде не взять.

-- То-то, что постараться -- мимо казны.

-- Есть у меня один подьячий. Нужны подарки.

-- Само собой...

Посадский, торопливо царапая крючками по полушубку, сказал, что постарается -- сейчас приведет подьячего. Убежал. Мужику хотелось вмешаться в торговое дело. Наморща лоб, покашлял:

-- Шерсть поярковая, кожи не надо тебе, милок? Ну, -- скажите, пятьдесят пудов свинца... Воевать, казачки, что ли, собираетесь?

-- Перепелов бить...

Пегобородый отвернулся. К нему опять подходил согнутый человек на клюках. Держа шапку с милостыней, сел рядом и -- не глядя:

-- Здравствуй, Иван...

-- Здравствуй, Овдоким, -- так же, не глядя, ответил пегобородый.

-- Давно не видались, атаман...

-- Побираешься?

-- От немощи... Летась погулял в лесу легонько, -- не те года... Надоело, -- помирать надоть...

-- Обожди немного...

-- А что, -- разве хорошее слышно?

Иван, усмехаясь, глядел сквозь чад на пьяных людишек. Глаза охолодели. Тихо -- углом рта:

-- Дон поднимаем.

Овдоким уткнулся в шапку, перебирал полушки.

-- Не знаю, -- проговорил, -- слыхать -- донские казаки осмирнели, на хутора садятся, добром обрастают...

-- Пришлых много, гультяев. Они начнут, казаки подсобят... А не подсобят, -- все равно -- либо в Турцию уходить, либо под Москву в холопы, навечно... Тогда помогли царю под Азовом, теперь он на весь Дон лапу наложил. Пришлых велят выдавать. Попов из Москвы нагнали, старую веру искореняют... Конец тихому Дону...

-- Для такого дела нужен большой человек, -- сказал Овдоким, -- не вышло бы, как тогда, при Степане... [ То есть при Степане Разине ]

-- Человек у нас есть, не как Степан, -- без ума голову свою потерял, -- прямой будет вож... Весь раскол за ним встанет...

-- Смутил меня, Иван, прельстил, Иван, -- а уж я собрался на покой...

-- Весной приходи. Нам старые атаманы нужны. Погуляем веселей, чем при Степане...

-- Едва ли, едва ли... Много ли нас от той крови осталось? Ты да я, пожалуй...

Запыхавшись, вернулся посадский, подмигивал щекой. За ним шел важно лысый подьячий в буром немецком кафтане с медными пуговицами, в разбитых валенках. На груди в петлю воткнуто гусиное перо. Не здороваясь, брезгливо сел за стол. Лицо -- жаждущее, глаза -- мутные, антихристовы, в ноздри глубоко видно. Посадский, не садясь, из-за спины, ему на ухо:

-- Кузьма Егорыч, вот человек, который...

-- Блинов, -- мятым голосом проговорил подьячий, не обращая внимания, -- блинов с тешкой...