Книга первая. Глава седьмая. 17

От Ромодановского царь поехал в Кремль. Евдокия уж знала о прибытии и ожидала мужа, прибранная, разрумянившаяся. (Воробьиха в нарядной душегрее, жмуря глаза, улыбаясь, стояла на страже на боковом царицыном крылечке. Евдокия поминутно выглядывала в окошко на Воробьиху, освещенную сквозь дверную щель, -- ждала, когда она махнет платком. Вдруг баба вкатилась в опочивальню:

-- Приехал!.. Да прямо у царевнина крыльца вылез... Побегу, узнаю...

У Евдокии сразу опустела голова -- почувствовала недоброе. Обессилев -- присела. За окном -- звездная осенняя ночь. За полтора года разлуки не написал ни письмеца. Приехав, -- сразу к Наталье кинулся... Хрустнула пальцами... "Жили-были в божьей тишине, в непрестанной радости. Налетел -- мучить!"

Вскочила... Где ж Алешенька? Бежать с ним к отцу!.. В двери столкнулась с Воробьихой... Баба громко зашептала:

-- Своими глазами видела... Вошел он к Наталье... Обнял ее, -- та как заплачет... А у него лик -- суровый... Щеки дрожат... Усы кверху закручены. Кафтан заморский, серой, из кармана платок да трубка торчат, сапоги громадные -- не нашей работы...

-- Дура, дура, говори, что было-то...

-- И говорит он ей: дорогая сестра, желаю видеть сына моего единственного... И как это она повернулась, и тут же выводит Алешеньку...

-- Змея, змея, Наташка, -- дрожа губами, шептала Евдокия.

-- И он схватил Алешеньку, прижал к груди и ну его целовать, миловать... Да как на пол-то его поставит, шляпу заморскую нахлобучит: "Спать, говорит, поеду в Преображенское..."

-- И уехал? (Схватилась за голову.)

-- Уехал, царица-матушка, ангел кротости, -- уехал, уехал, не то спать поехал, не то в Немецкую слободу...